Штирнер и Достоевский

такое хороший и дурной. Я сам ведь, мое дело, а я ни хорош, ни дурен. Ни то, ни другое не имеет для меня смысла. Мое дело ни божеское, ни человеческое. Оно ни почтенное, ни хорошее, ни справедливое, ни свободное. Оно мое и оно не общее, а единственное, как единственен и я " . И подпольный человек также утверждает, что су­ществуют поступки, какие не уложишь ни в ка­кую классификацию человечности. „Выгода. Что такое выгода? Да и берете ли вы на себя смелость совершенно точно опреде­лить, в чем именно человеческая выгода состоит. А что если так случится, что человеческая выгода, иной раз, не только может, но даже и должна именно в том состоять, чтобы в ином случае ху­дого пожелать, а не выгодного... Вы смеетесь, смейтесь, господа, но только отвечайте: совершен­но ли вы верно сосчитали выгоды человечества. Нет ли таких, которые не только не уложились, ^ о и не мог)т уложиться ни в какую классифи­кацию". Это место по основной идее совпадает с кри­тикой общества, какую дает Штирнер в своей книге. Напомним из нее характерную цитату. „Но внушая рабочему сознание, что существенное в нем это то, что рабочий остается чуждым эгоиз­му и подчиняется тирании „общества рабочих" совершенно так же, как буржуа—своему „госу­дарству— конкуренции". Это продолжение все то­го же сладкого сна „в социальном д о л г е " . Мы опять воображаем, что общество нам дает все необходимое, и что мы поэтому имеем по отно­шению к нему обязанности, долг. Мы по прежнему 30