Отошедшие. Об Успенском. О Чернышевском. О Чехове

— 32 — Однако, самъ онъ легъ не сразу. Онъ сообщилъ мн*г что у осетинки въ Сызрани ребенокъ, и она свонмъ п*-шемъ зарабатываетъ на его содержаше... Говорилъонъ тихо, какъ» будто про себя, и я начадъ дремать. Сквозь дремоту долго еще я виделъ фигуру Глеба Ивановича, сидЪвшаго на постели съ папиросой. Папироса все удли­нялась; огонекъ ея, вспыхивая, освЪщалъ глубоше, со­средоточенные глаза и выразительное лицо Успенскаго. — Да... Вотъ... Ребеночекъ... А она тутъ поетъ, до самой зари... Человека захватить какая-нибудь этакая шестерня... И ломаетъ, и ломаетъ всего... Что-же тутъ челюсть? А я вотъ думаю: челюсть-то... она иной разъ еще спасаетъ... Будь эта, вотъ, хромая, итальянка-то, поаккуратнее... Да тутъ, въ этомъ аду... Господи Боже!.. Давно бы ее закрутило... Я зажегъ спичку и посмотришь на часы. — Глебъ Ивановичъ, голубчикъ! В4дь уже три часа. А завтра на пароходъ въ девять. — Сейчасъ, с ш минуту... Лягу... непременно... Я только говорю: челюсть-то эта пустяки!.. Подлость тутъ наша, а не челюсть... И это надо понимать, писать, говорить... Общество... все мы... а не челюсть... не че­люсть... H i r b , не челюсть... И долго еще въ темной комнатке виднелся вспыхи-вающШ огонекъ его папиросы и слышались отрывочныя горьшя замечашя. I Y . На следующее утро мы пр1ехади на пристань рано. Утро опять было чудесное, свежее. Пароходъ стоялъ у пристани, но свистка еще не было. Когда пришлось брать билеты, Глебъ Ивановичъ пошарилъ въ карма-