Тургеневский сборник

„В понедельник утром опять появились при­знаки возбуждения, выражавшиеся уже не в речах, а в движениях и жестах больного: рот его часто косило влево, дыхание не приподнимало более груди, а отражалось в одной лишь диафрагме, пульс стал до того неровен, что никак нельзя было высчитать среднего биения, и по временам совсем у п а д а л "J) . Около двух часов он начал дышать с необык­новенной силой и хрипом, делая усилия припод­няться, лицо его передернулось, брови насупились, из горла и рта вырвались полусдавленные воскли­цания: А-а! Так прошло несколько минут. Ровно в 2 часа дня руки его вытянулись с последним глубо­ким вздохом, голова безжизненно откинулась на п о д у ш к у1) . Великого писателя не стало. „Черты лица приняли тотчас спокойный, но не­обыкновенно ласковый и мягкий отпечаток" х) . „Он был дивной красоты на смертном одре,—пишет дочь m-me Виардо, Марианна Дювернуа2).—Его прекрас­ное лицо, столь похудевшее и изменившееся, приняло выражение спокойствия и улыбки, как при жизни". „Несчастная") был „совершенный француз". Из'яснялся он исключительно п о -ф р а н ц у з с к и , „почти совсем не умел говорить п о - р у с с к и и презирал наше „грубое наречие", с е jargon vulgaire et rude". И, тем не менее, умирая, он два раза сряду повторил: „Вот т е б е бабушка и Юрьев день".— „И будто э т о были его последние слова—пишет в истории своей ж и з н и героиня повести,—но я не могу этому верить. С какой стати он заговорил бы по-русски, в такую минуту и в таких выражениях!". Т о т ж е вопрос м о ж е м и*мы задать по отношению к самому автору „Не­счастной", на смертном одре заговорившему с ф р а н ц у з с к о й семьей, с кото­р о й он всю ж и з н ь из'яснялся языком истого ф р а н ц у з а , словами р у с с к о г о мужика. (Смерти этого мужика он посвятил прекрасные строки: „Удивительно умирает русский мужик! Состояние его перед кончиной нельзя назвать ни равнодушием, ни тупостью, он умирает, словно обряд совершает: холодно и просто"). В этом странном сход...