После Чехова

существах'!», отоящпхъ анп, его,—съ ними по крайней мъръ .можно было бороться, протпвъ пнхъ стояла сво­бодная самоопред еляющаяся душа челов ека. А теперь все эти существа переселились внутрь его, нъ его мозгь и сердце... I I что теперь ждетъ человека'? Вы помните этотъ страшный вопль Мопассана: „Царство человека кончилось].. Горе намъ! Горе людям'ь! Прншелъ онь... какъ его зовуть?.. мне кажется, что онъ выкри-кпваетъ свое имя, но я пе слышу его... О, да, онъ явился!.. Ястреб'!. съ'Влъ голубку, лева» пожралъ буй­вола съ острыми рогами... Всему конецъ!.. Оиъ во Miit>! Оиъ становится моей душою! Что делать? Горе намъ!.." Сравните съ этой небольшой выпиской слова Кер­женцева пзъ „Мысли", написанной почти въ то же время Л. Андреевымъ (1902 г.). „Великое и грозное одиночество, когда и сзади, и впе­реди, и кругомъ з1яющая пустота; ужасное одиночество, когда я, тотъ, который яшветъ, чувствуетъ, мыслить, который такъ дорогъ, и есть единственный, когда я такъ малъ, безконечно ппчтоя^енъ и слабъ и каждую секунду готовъ потухнуть. Злов'Вщео одиночество, когда самого себя я составляю лишь ничтожную ча­стицу, когда въ самомъ себъ я окруя?енъ и задушепъ угрюмо молчащими таинственными врагами. Куда ни иду я, я всегда весу пхъ съ собой; одинок!it въ пу­стоте вселенной, и въ самомъ ссб'Ь не нмъю я друга. Безумное одиночество, когда я не знаю, кто я, одино­кий когда моими устами, моей мыслью, монмъ голо-сом'ь говорить невидимые они". Если мы дополппмъ эти ръчн отношешемъ Чехов-скаго „Иванова" къ невндимымъ стихп'шымъ силамъ, мы составпмъ ясное понятие прпнцпшальпаго отпоше-шя пашей литературы ко всякаго рода внъшнпмъ предопред-Влешямъ и ,,историческпмъ факторамъ" пду-маемъ, что можно охарактеризовать его словомъ: про-тесть! Протест], по имя всего святого, во имя всего