Лето Господне

Ты вытянулся, какъ струна. . . . Сталъ боль-шпмъ и серьезнымъ не по л-Ьнамъ. И скорбная улыбка легла около Твопхъ безкровиыхъ губъ. Ты точно жал-Ьлъ маму и папу, что прнчшшлъ пмъ такъ много горя. Ты B-ВДЬ у насъ былъ такой добренькш! Вспыльчивый, какъ порохъ, какимъ долженъ быть настояицй мужчина, и добрый, какъ Аигслъ, сошедипй съ неба. Ангеламъ не место на многогрешной земле, среди зверей, пожирающихъ другъ друга. — Вотъ Ты и ушелъ. И хоть по временамъ мне казалось, что Ты сладко спишь, Ты все-же сталъ неодушевленнымъ предметомъ. Мы положили на Твою истерзанную смертью грудь икону Христа Младенца (благословеше ба­бушки), мы разеовали во все уголки жалкаго гробика еловыя шишки, которыми Ты забавлялся предъ смертью, какъ забавлялись взрослые три съ половиной годика Тобой, мы поставили около Твоего изголовья, вмЬсто цвЬтовъ, чахлую елочку, Твою последнюю елочку. А мне такъ хотелось похоронить съ Тобою, въ одной огромной могиле, все красивейипе цветы весны и лета, мой срезанный, голубеньшй Цвето-чекъ! Сумерки крались и таяли, часы бежали, какъ минуты, три последше дня съ Тобою вместе, какъ три часа приговореннаго къ смерти. Могила все ближе п ближе. . . . Слышишь, Род­ная, какъ ее копаютъ для нашего мальчика ? 38