Абеляр

30 в особенности мон ученики, так что я гораздо больше страдал от их сожаления, чем от своей раны". Абеляр не преувеличивает всеобщего сочувствия к нему в эти тяжелые для него дни. Вскоре после этих событий Фулькон вспоминает общее сожаление и негодование: епископа, клириков, граждан. „Скорбят граждане, ститая позором, что город их осквернен пролитием твоей крови. К чему рассказывать о скорби некоторых женщин, которые, услышав об этом, по-женски, орошали лицо слевами, теряя в твоем лице своего р ы ц а р я ? " Эта публичность несчастия окон­чательно раздавила Абеляра. „Куда мне после этого итти? Как показаться народу? Ведь, все станут указывать на меня пальцами, все языки станут зло­словить". В этот момент отчаяния Абеляр сделал свой выбор: „признаюсь, не столько ради благочестия, сколько ради стыда, я решился постричься в мо­нахи". Его увечье, в противоположность браку, не изгоняло его из школы. Более того, это не за­крывало для него и священства, а, следовательно, и церковной карьеры. В монастыре Абеляр несо­мненно имел сан священника и совершал таинства, а конец тридцатых годов снова увидел его в Па­риже иа кафедре. Удаление от мира не было для него внешней неизбежностью. Оно не было вызвано и глубокой внутренней потребностью: — акт отчая­ния, последствия • которого Абеляр нес всю свою жизнь. Монах, вопреки призванию, в уединении без