Когда русские убивали русских

Под каким бы углом зрения не оценивалась Гражданская война, ее сущность - безумие братоубийственной бойни. Нельзя не согласиться с М. Волошиным, утверждавшим, что молитва во время Гражданской войны может быть только за тех и за других. "Когда дети единой матери убивают друг друга, надо быть с матерью, а не с одним из братьев"... Сегодня можно утверждать, что красные , и белые, и "зеленые", и "жовтоблакитные" - все они являлись детьми великой России, "кровью умытой".

Очевидцы оставили потомкам соответствующие воспоминания: «…Депутация офицерских жен целый день моталась по разным комиссарам с просьбой отменить запрещение выдавать содержание за декабрь; одна из представительниц, жена полковника Малютина, спросила помощника военного комиссара товарища Бриллианта, что же делать теперь офицерским женам, на что товарищ сквозь зубы процедил: “Можете выбирать между наймом в поломойки и поступлением в партию анархистов”», — вспоминал барон А. Будберг, одна из заметных фигур Белого движения в Гражданской войне в России.

Советская власть вывела русское офицерство как социальную общность за рамки законодательного поля, создававшегося в рамках формирования новой государственности. Собственно говоря, новый политический режим, пришедший к власти в России, поставил офицерство как социальную страту вне закона. То русское офицерство, ставшее и без того в революционном 1917 году главным объектом, в который были выпущены основные стрелы социального насилия.

Долгие годы наше сознание было прямолинейным. Революцию мы рисовали только в ярких тонах, забыв, что красный цвет — цвет крови.

Cитуацию ноября — декабря 1917 г. хорошо, подметил генерал-лейтенант А. И. Деникин. Пробираясь на Дон после побега из тюрьмы, он увидел состояние народных масс как бы под другим углом зрения. И ужаснулся. Его поразила, прежде всего, «разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам, — признакам культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось накопленное веками озлобление, ожесточение двумя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Генерал с огорчением констатирует: сложилась ситуация, когда, большевизм «далеко еще не победил, но вся страна во власти черни». И не видно или почти не видно сильного действительного сопротивления. «Стихия захлестывает, в ней бессильно барахтаются человеческие особи, не слившиеся с нею».