У красных

кихъ военно-плѣнныхъ — 5000 рублей». Думалъ шутятъ, побѣжалъ въ Комиссаріатъ, а тамъ накричали и обѣща­ли оштрафовать, если сейчасъ же не заплачу... А то при­детъ въ магазинъ какой-нибудь товарищъ-латышъ, съ винтовкой, увидитъ головную щетку, и такъ и сякъ за­вертитъ ее. Спроситъ: «сколько стоитъ?» «40 рублей». «Денегъ-то нѣтъ у меня». «Возьмите уже такъ, товарищъ; будутъ деньги, отдадите». А, если не дать — подстере­жетъ, убьетъ. Сколько ужъ такъ торговцевъ погибло. Буржуя теперь убить — за грѣхъ не считается... И рус­скихъ словно меньше стало: мнѣ часто приходится по Комиссаріатамъ, да по Союзамъ разнымъ ходить — за справками, за разрѣшеніями, за талонами; и почти вез­дѣ, во главѣ — нѣмцы, латыши, мадьяры и прочіе. Нѣ­которые по-русски и говорить-то не умѣютъ, а травятъ — «буржуй, кровь народную пилъ».Старикъ заволновался, схватился за сердце. Жена стала успокаивать его.— Больной онъ у меня. Порокъ сердца, всякое вол­неніе вредно, а какъ тутъ убережешься?Я смотрѣлъ на эту тихую, славную пару, хрупкую и безпомощную передъ грубыми’ событіями и грубыми людьми. Мнѣ стало чего-то невыразимо жалко.Я попрощался со стариками и отправился въ Упра­вленіе, гдѣ служилъ еще до войны. Въ 1915 году оно изъ Варшавы было эвакуировано вмѣстѣ съ другими учре­жденіями въ Москву. По дорогѣ я смотрѣлъ на плѣн­ныхъ нѣмцевъ, разгуливавшихъ по городу, на нахаль­ныхъ мадьяръ, не платившихъ за проѣздъ на трамва­яхъ, на закрытые магазины, на слѣды пуль въ зеркаль­ныхъ витринахъ, на матросовъ, разъѣзжавшихъ въ ав­томобиляхъ. Пассажиры въ трамваяхъ испытующе гля­дѣли другъ на друга и молчали; каждый, очевидно, бо­ялся сказать лишнее слово. Тоска, гнетъ висѣли въ воз-28