Человек и время в русской литературе первой половины XX века

«миротворение», «жажда «воскресения» без Голгофы», это духовные искания, созвучные идеям «нового рели-гиозного сознания», Н. Бердяева, прежде всего (Воро-нова О. ...Между религией и «Русской идеей»: С. А. Есенин и Н. А. Бердяев // Столетие Сергея Есе-нина: Международный симпозиум. Есенинский сбор-ник. Вып. III. — М., 1997). Стремление Куняевых, Вороновой и некоторых дру-гих авторов стать на позицию С. Есенина как на пози-цию безгрешную, изначально правильную порождает сущностную сумятицу, затемняет предмет исследования. Атеизм — вне зависимости от формы и качества — все-гда останется атеизмом, как и «мощная религиозная ересь» никогда не станет явлением религиозно-духовно значимым и значительным. Попытки создания Третьего Завета Н. Бердяевым, Д. Мережковским или С. Есениным (все равно кем), спор с «историческим христианством» или «тайной Бога» — это явления разрушительные, ката-строфические, стоящие в одном ряду с антирелигиозным или религиозным хулиганством. Не отрицая богохульственных, антихристианских настроений С. Есенина, я не склонен видеть в них твор-чествоопределяющую тенденцию. В этом случае уместна параллель с «богохульными» произведениями и высказы-ваниями А. Пушкина. Подход к пониманию данного фе-номена, сформулированный митрополитом Анастасием, И. Ильиным, С. Франком, В. Непомнящим, применим и к вышеназванным поэмам С. Есенина. Так, Н. Любимов, отмечая «мерзость <…> кощунственной «Инонии», справедливо говорит о неглубокости чувств, породивших данное явление, а приводя пример из «Певчего зова», де-лает убедительный вывод: «Большевик, хотя Есенин и объявил себя таковым в «Иорданской голубице», этих строк не написал бы никогда» (Любимов Н. Неувядаемый цвет // «Москва», 1995, № 6). 87