Заметы сердца

Я совершенно оставлю въ сторонѣ вопросъ о томъ, насколь­ко «Деньги»—еврейская пьеса. Г. Юшкевичъ—еврей. Стало быть, въ своемъ национальность вопросѣ автору съ спеціаль-ною критикою спеціально и считаться. Но я не понимаю, какъ же русскіе-то рецензенты, зрители и читатели не ра­зобрали того обстоятельства, что еврейскій колоригь въ «День-гахъ»—дѣло третьяго плана?что предъ ними пьеса—прежде всего—классовая? что стоить въ этой мнимо-еврейской «ко-медіи нравовъ» перемѣнить имена и чуть-чуть перекрасить жаргонъ, чтобы она подошла, какъ по Сенькѣ шапка', реши­тельно ко всякой буржуазіи, ко всякой капиталистической средѣ нашего счастливаго вѣка? Затѣмъ. Если проваливать «Деньги», то—какъ же понять, что вотъ уже 15 лѣть, а, можеетъ быть, и больше, русская публика, освиставшая Юшкевича, аплодируетъ «Новому дѣ-лу» Владиміра Немировича-Данченко? Вѣдь это—тотъ же оюжеть, та же психологія. Юшкевичъ гораздо ярче москов-скаго драматурга талантомъ, рѣшительнѣе, жестче пріемами. Онъ больше публицистъ. Въ немъ есть нѣчто оть грубой сме­лости Зола и отъ злой отваги Октава Мирбо. Но, въ концѣ-то концовъ, Штеккеръ—все же, Столбцовъ, исправленный по «Les affaires sont les a f f a i r e s » , и Полина—все же, Людмила Калгуева, превращенная изъ дочери афериста-фантазера в ъ супругу-насѣдку, оберегающую семейное лукошко своего ка­питала д рода. Полина лукаво умолила мужа переписать капиталь на ея имя, чтобы обрѣзать крылья его предпринимательской фан-тазіи и спокойно усѣсться на оотняхъ тысячъ, не мечтая о милліонахъ. Безнравственный процессъ этой, въ действитель­ности, повседневной, фамильной онераціи возмущаетъ крИ-38