Закон Неба

пришлось увидеть ее». Пользуясь тем, что госпожа Муратова вышла, я сказал доста­точно резко: -Sie ist kein Kiinstler!» Станиславский еще хотел расспросить о Хэнако. Я и так уже сидел весь красный, как на иголках, не зная, куда провалиться от стыда за Японию. — Я хотел бы поставить какую-нибудь японскую пьесу. Что вы думаете об этой идее? Я покраснел еще сильнее, Станиславский относится к нам, японцам, как к равным себе! Он и не предполагает, что многие мои соотечественники смотрят на него, как на божество. Меня прошиб холодный пот». Здесь мы сталкиваемся с почти религиозным отношением Осанаи к Станиславскому. Частично это можно объяснить тем, что Станиславский был уже всемирно признанным мастером сценического искусства, а Осанаи молодым человеком без имени. Приме­чательно, однако, что различия в оценке японского театра не уменьшили уважения Осанаи к мастерам МХТ. Стремясь создать новый театр, Осанаи отвергал традиции классического японского театра: имена актрис Садоякко и Ханако, вышедших иэ гейш и сохранявших устоявшиеся стереотипы сценического поведения, вызывали в нем стыд. Он не думал, что эти имена могут заинтересовать Станиславского, но в то же время был изумлен исследовательским духом русского театрального корифея. В изучении искусства нет места дискриминации. Величие Станиславского не позволяло ему ставить себя выше другого человека. ...Потом выступал Качалов, пел Москвин. Новогодний вечер был в полном разгаре. Стало светать. Незаметно гости один за другим уходили. Осанаи тоже вышел на тихую улицу, попрощавшись со стоящими в сенях Коонен и Болеславским. После Москвы Осанаи побывал в Германии, Англии и во Франции, но только спектакли, увиденные в Москве, запали в его душу. В Германии Осанаи смотрел «Синюю птицу» в постановке Макса Рейнхарда. «У Рейнхарда нет стиля, — записал он. — В его режиссуре отсутствует душа. Его работа не искусство, а ремесло. По сравнению со спектаклем в Германии московская «Синяя птица» великолепна стилис­тически, пронизана душевны...