Николай Алексеевич Некрасов

— 36 — желый проиаводъ лежалъ и на сажыхъ близкихъ въ нем/ дицахъ: Въ невѣдомой глуши, въ деревнѣ полудикой, Я росъ средь буйныхъ динарей, И мнѣ дала судьба, по милости великой, Въ руководители псарей. Вовругъ меня кипѣлъ развратъ волною грязной, Боролись страсти нищеты, И на душу мою той жизни безобразной Ложились грубыя черты. И прежде, чѣнъ понять разсудкоиъ неразвитыми Ребенокъ, могъ я что нибудь, Проникъ уже порокъ дыханьемъ ядовитыыъ Въ мою младенческую грудь. Это не изъ Лавры, какъ обозначено въ книгѣ стихо-твореній Некрасова, а изъ собственной, наболѣвшей души поэта, изъ которой такъ часто вырывались исвренніе, глубокіе звуки. Но это былъ не изъ тѣхъ, кого судьба можетъ взять въ охапку и бросить, куда хочетъ. Нѣтъ, это былъ прежде всего человѣкъ ѳамѣчательнаго ума. Не зная ни одного иностраннаго языка, почти ни одного иностраннаго слова, получивъ отрывочное, кое-какое образованіѳ, не кончив?» нигдѣ курса, даже въ гимназіи, онъ быстро все схваты-яалъ и не только не терялся среди образованных^ раз-витыхъ научно молодыхъ людей сороковыхъ годовъ, но сталь между ними, какъ нѣчто очень оригинальное, само­бытное, крѣпкое, поражавшее знаніемъ людей и жизни вообще. Дѣйствительно онъ зналъ ее ближе и лучше,