Сочинения

28 U. Д. БОБОРЫКИВЪ. взвнделся какъ онъ проползъ. Такъ я уже потомъ ни­когда не жилъ. И дело, и люди, и природа — все это охватило молодую натуру и словно ватягивало въ какую прохладную чащу, не взирая на усталось и скуку долгов лодьбы. Поэналъ я лесъ, «эакаэный», почти нетронутый люд­ской рукой, съ его иедвежьимъ и пчелинымъ деломъ. Любви моей къ нему не охладили годы всякнхъ, совсемъ ужь городскихъ передрягъ. Его звуки и краски крепко залегли во мне; съ первыхъ дрожашй зари вплоть до густаго душнаго сумрака все мне въ немъ стало ведомо и любезно. И стоитъ мне теперь, когда схватитъ тебя за горло надсада, вспомнить хуторской боръ... и вдругъ кашкой повеетъ, и сосны ааманятъ на свою мураву. Идешь, идешь—часъ-два, и глаэаиъ твоимъ откры­вается «поляшка», вся залитая нежаркимъ солнцемъ. Къ краю ея прютился обширный пчельникъ. Тутъ сидитъ сиднемъ и сбирается начинать свою вторую сотню летъ стари къ Иванъ Петровъ, лицомъ точно тотъ апостолъ, что виденъ на правомъ конце «Тайной Вечери» Леонардо да-Винчи. С^дая, тонкая борода потряхивается, и острые, ясные глаза такъ и бегаютъ, оглядывая свое вековечное /бортное ухожье». Онъ и не шамваетъ: губы еще крепки и голосъ чистый и высок!В, точно бывало у нашего пев-чаго альта—Павлуши. — Роится? спросишь у старины, эаЁдн иодъ его на-песъ, где у него н малииа разведена и подсолнечникъ. — Нешто, ответить онъ съ тихой торжественностью, точно онъ тутъ священнодействуетъ, какъ жрецъ, среди таинствъ природы. После шатанья съ ружьемъ у него же и соснешь, хлебнувши ковшнкъ степнаго белаго кваску... Проснешь­ся, и отовсюду несутся къ тебе сладые запахи лесныхъ цветовъ и пчелиный гулъ обволакиваетъ тебя кругомъ,