О Чехове

29 утраты элементарной культурности и полнаго забвешя соб-ственнаго человеческаго достоинства являются ёстествен-нымъ последствземъ отсутствия высщаго управляющаго ir определяющего начала въ дупгЬ, именно того, что профес-соръ пазываетъ «Богомъ жпвого человека»... И случай съ Btpofi не единственный прпмеръ въ пропзведешяхъ Чехова; можно напомнить Машу въ «Моей жизни», Ивавтина въ раз­сказе «Соседи», обзывающаго нп за что, пп про что верхо­вого отъ Власпча «СКОТИНОЙ», доктора Овчинникова въ раз­сказе «Непр1ятность», бьющаго фельдшера по лпцу и др. То, что ппсалъ Чеховъ о жпзнп и людяхъ, проникнуто глубокою скорбью; но значптъ-лп это, что онъ безнадежно смотрелъ на жпзнь п людей? Такое заключеше было бы ошибочнымъ. «Коли погибать Mipy, говорить въ безна-дежпомъ уныиш Мелптонъ въ разсказе «Свирель», такъ уже скорей бы. Нечего каннтелпть и людей попусту мучить».—«Жалко, братушка, отзывается Лука Бедный: н, Боже, какъ жалко! Земля, лесъ, небо... тварь всякая— все ведь это сотворено, приспособлено, во всемъ умствен-пость есть. Пропадаешь все нп за грошъ. А пуще всего людей жалко...» Рисуя мрачныя картины правственнаго одичашя, Чеховъ не терялъ веры въ лучпия сторопы человеческой души, впдя въ нпхъ залогъ светлаго буду-щаго: «Богъ, говорить онъ въ «Разсказе старшаго садов­ника», радуется, когда веруютъ, что человекъ Его образъ и подоб1е, и скорбишь, еслп, забывая о человеческомъ достоинстве, о людяхъ судятъ хуже, чемъ о собакахъ»; эта вера «воспитываешь въ насъ велпкодушныя чувства п всегда побуждаешь любпть п уважать каждаго чело­века,—каждаго! А это важно...» Онъ вернлъ въ светлое нравственное значеше любви, какъ чего-то возвышеннаго, лучшаго п, можетъ быть, единственно ценнаго въ личной жпзнп, что, хотя бы только разъ, какъ сонъ, мелькнувъ въ пей, какъ Наденьке въ разсказе «Шуточка», потомъ, прп неясномъ даже воспомпнанш, заставляешь сладко сжиматься и радостно биться сердце человека, и въ раз-суждешяхъ о чемъ «нужно исходить отъ высшаго, отъ