Мысли о России

121 Очерк VI (Большой смысл и малые смыслы. Коммунистическая идеология и советская литература. Эмигранты и большевики) Очень известный, очень крупный немецкий учёный недавно говорил мне: «Wissen Sie, Herr College, es ist doch was sounderbaresum das ethische Problem!» (он собирался в следую-щем семестре читать этику). Я настороженно поднял глаза на моего собеседника: под-слеповатые очки с прекрасной задумчивостью пристально всматривались в сиреневую мглу расстилавшейся перед нами идиллической долины. «В чем дело, Herr Professor?» «А видите ли, – продолжал он без тени иронии, – когда я утром за кофе читаю в столовой газету, я ненавижу французов и бесконечно страдаю за Германию; но переходя к себе в рабо-чий кабинет, я чувствую, или во всяком случае считаю себя обя-занным чувствовать, как раз наоборот: в сущности, жалости достойны не мы, несущие свой крест и исполняющие свой долг, а нравственно павшие в своем стремлении унизить и уни-чтожить нас французы». Знаменитый логик искал абсолютной истины и, согласно ложным навыкам отвлеченного мышления, думал, что она и в этике, как в логике, должна быть одна для всех – «allgemeigulting und notwendig». Соглашаясь, что совесть, так же как и разум, должна жить абсолютным, я отстаивал, однако, мнение, что нравственные оценки, дабы быть абсолютными, должны быть конкретными и индивидуальными, что нравственная правда их зависит прежде всего от тех конкретных положений, в которых находятся про-износящие их люди. Убедить моего собеседника мне, конечно, оказалось не под силу. Порог, отделяющий столовую от «рабочего кабинета», так и остался в его сознании непреодолимою философскою про-блемой, но пошатнуть его наследственную веру во «всеобяза-тельную и единую», т. е. для всех одинаковую, нравственную