Свобода и запрет

Другие преподаватели учили тому, как работает история фи­лософии, по каким законам одни системы сменяют другие, но тому, как стряхивать с себя бремя «научной идеологии», как быть в состоянии мышления, кроме Мамардашвили, учил тогда разве что его друг и соавтор А.М. Пятигорский. При устном характере передачи мысли у многих создавалась иллюзия понимания того, о чем говорилось; но работала она исключительно в присутствии говорящего. Воспроизводить полученный опыт самостоятельно большинство из завороженных им людей не умело. Перечитав беседы и интервью, вошедшие в книгу «Сознание и цивилизация», я поразился тому, что в 2004 году они, пожалуй, не менее злободневны, чем во второй половине 80-х годов прошлого века, во «время надежд», когда они были записаны и опубликованы впервые. Надеждам на быстрое преобразование России в процветающее демократическое государство не суждено было сбыться, и на волне разочарования в переменах наше общество принесло в жертву скромные завоевания того периода. Сущностью христианства Мамардашвили считал принципиальную возможность реализации бесконечного в конечном, прежде всего в самодеятельном человеческом труде; поэтому, на его взгляд, христианской является вся новоевропейская культура, независимо от конфессиональной принадлежности отдельных фигур. Нам в последние годы пытаются внушить принципиально иное, ритуальное, государственническое представление о христианстве; сердцевиной этого представления нередко становится ненавистный философу образ врага. Мамардашвили - принципиальный противник государс­твенных идеологий, какими бы они ни были, атеистическими или фундаменталистскими, «научными» или «религиозны­ми». Культура для него - это сфера публичности, основан­ная на плюрализме мнений и соблюдении основных свобод.