Восьмидесятники

— 25 — жетъ выпасть- на долю человѣка. Завидовать—не всегда враждебное чувство. Можно ,завидовать, любя, жалѣя, горя всѣмъ сердцемъ къ тому, что влечетъ на зависть: завидовать въ «жарѣ невольномъ умиленья». Таково мое чувство и ко всѣмъ молодымъ «срыцарямъ духа»—на­стоящим^ живымъ, нрочнымъ, безъ игры, позъ, безъ «аплике». Таково мое чувство, напримѣръ, къ брату моему Борису, который, въ свои двадцать три года, та-ковъ, какъ я умѣлъ остаться только нѣсколько мѣсяцевъ на пятнадцатомъ году. Таково, въ особенности, мое чув­ство къ вамъ, Евлалія Александровна, потому что вы сейчасъ вся цвѣтете «рыцарствомъ духа» въ самой изящ­ной и благоуханной красотѣ его, и вы, быть можетъ, даже сами не сознаете, ^сколько въ васъ этой святой, неотразимой силы, какъ она въ васъ инстинктивна, а, слѣдовательно, и неистребима. Борисъ и вы—двЬ ѳдва-ли не единственныя мои симаатіи въ нашѳмъ обществѣ. Только въ присутствіи васъ двоихъ я чувствую прелесть человѣческой породы, и это хорошо и страшно, восхи-щаеть и уязвляетъ, и сладко, и горько, какъ мысль при-ниженнаго человѣка съ черной земли о свѣтлыхъ су-ществахъ съ земли бѣлой. Это возвышаѳгь и... убиваѳтъ. Вблизи васъ обоихъ я всегда чувствую себя вблизи неба и вблизи смерти. «Я видѣлъ ангела и должѳнъ умереть, не кончивъ дня». Потому что пѳ выдерживаетъ сердце человѣка съ черной земли вѳликаго восторга, который есть—великое пробуаденіѳ совѣсти. Вы теперь женщина, и съ вами можно говорить о многомъ, что наше общественное лицѳмѣріѳ условилось скрывать отъ дѣвичьихъ ушей. Репутація моя безнадежна. И она справедлива. Я человЬкъ погибшій, — пьяница, чувствѳннякъ, развратникъ. И безъ красоты развратникъ, безъ эффѳктовъ, вызывагощихъ симпатію чувствительныхъ сердецъ: не Донъ-Жуаиъ.... ни даже Карамазовъ или Свидригайловъ! Я существо, отравленное до мозга костей