Достоевский

— 30 — «Мертвый домъ», «Преступленіе и наказаніе» и «Дневникъ пи­сателя», и что направляющая его деятельности, общая у него с ъ нашими первоклассными писателями—Ф. Визиномъ, Карамзи-нымъ, Грибоѣдовымъ, Пушкинымъ и Гоголемъ та, что, увлекаясь вначалѣ чужимъ, всѣ они обязательно повернулись к ъ своему, родному. IIe менѣе замечательно, а для тѣхъ кто расположенъ делать правильный заключенія — не опровержимо по своимъ выводамъ то, что Гоголь в ъ «Переписке съ друзьями» и «Испо-. веди», пришелъ къ темъ именно общимъ заключеніямъ, на ко-торыхъ кончилъ Достоевскій. Выше сказано было что значенію болезни покойнаго в ъ ха­рактере его творчества, придаютъ, вообще, меньшее значеніе чемъ бы следовало. Сказано было также что именно этой болезни •его следуетъ приписать то лунатическое освещеніе, те резкіе и дерзкіе раккурси, те не пропорціональныя освещенія и к р и в о й -нейность фигуръ и типовъ которые, то и дело, поражаютъ чи­тателя. Было где-то замечено, что люди нормальные для До­стоевскаго «неудобны»; что эксцентрическія идеи тѣснятся в ъ его фантазіи более чемъ «художественные образы»; что «иныя вещи Достоевскаго даготъ столько наслаждения (почти всегда мучительнаго) сколько и какого ни в ъ какомъ другомъ месте не найдешь»; сказано было также, что никто такъ далеко не заходилъ въ изображеніи всякихъ «паденій души человеческой» какъ онъ; что главные его герои—«больныя натуры съеденныя 'идеею», и что значительная часть публики «боится егоромановъ». Все это, во многихъ отношеніяхъ, правда. В ъ длинной ве­ренице скорбныхъ, страдальческихъ образовъ, созданныхъ До­стоевскимъ, которые, если-бы ихъ изобразить в ъ рисунке (и что-же, въ самомъ деле, дѣлаютъ наши лшвописцы?), дали-бы нечто более новое, более потрясающее чемъ знаменитые «пля­ски смерти» средневековой; Европы, Достоевскій стоитъ дей­ствительно совершенны мъ особнякомъ. Его смелыя обрисовки, его лунатическій колоритъ, чрезвычайно близки къ свето-тени Рембрандта, Рибейры, Караваджіо и Доминикино, огромное ко­л...