Помрачение божков и новые кумиры

— 20 — И что же? Чехова потянуло не въ Колизей, не к ъ Тибру, не на Палатинъ, а на какую-то простую зеленѣющую полянку на солнечной горкѣ, и онъ легъ тамъ лицоыъ к ъ синему небу, совершенно равнодушный к ъ вѣкамъ, нменамъ и сла-вамъ, и сталъ расправлять грудь и восхищаться воздухомъ, просторомъ и солнцемъ,—тѣмъ, для чего, по мнѣнію спутника, совсѣмъ не надо было и ѣхать въ Римъ. Вотъ Брюсовъ — въ подобной позиціи. Онъ въ Ореандѣ. Предъ нимъ плѣнительная красота горъ и моря, по которой съ ума сходятъ тѣ, кто разъ это видѣлъ. И вотъ вамъ сти-хотвореніе, рожденное въ его душѣ этимъ зрѣлищемъ и под­писанное „Ореанда". Четкіл липіи горъ. Бдѣдно-невѣрпое море... Гаснетъ восторженный взоръ, Тонетъ въ безеильноыъ просторѣ. * * Создадъ я въ таііныхъ мечтахъ Міръ идеальной природы, — Что передъ ннмъ этотъ прахъ: Степи и скалы и воды! Не будемъ, не имѣемъ никакого основанія, заподозривать поэта въ намѣренномъ титанствованіи, въ прометеевскомъ кокетничаньи. „Вотъ-де для васъ предметъ восхищенія, а для меня—хоть бы что. И въ сравненіе моей мечтѣ не годится". Примемъ это цѣликомъ, какъ есть. Поэтъ увидѣлъ изыскан-нѣйшую изъ земныхъ картинъ. Но восторга в ъ душѣ не ощу-тилъ. „Прахъ! Мое—въ душѣ, въ мечтѣ—лучше". Такъ монахъ смотритъ на прелестную дѣвушку. Видитъ, что это близко къ неземной красотѣ, очаровательно, безумно прекрасно. Но гаситъ чувство. „Прелесть земная! Мое, небес­ное будетъ лучше". И отворачиваетъ глаза, чтобы избѣжать соблазна. Такъ головное, „умное", разеудочное побѣдило н въ Брюсовѣ непосредственную радость восторга, наивную радость теплой солнечной земли.