О творчестве Ф. М. Достоевского

254 «Бесах». Кушает холодную курицу, дожидаясь само-убийства своего приятеля Кириллова. «Однако же» (всякая диалектика начинается с «однако») еще что та-кое революция? Это и Раскольников. Ведь несомненно тоже он не бытовик, не человек определенного строя жизни, а революционер, хоть и в первой фазе своего бунта. Значит, и Верховенский, и Раскольников – вот что такое революция. Согласитесь, что тут нельзя ска-зать ни «да», ни «нет»; согласитесь, что здесь «да» и «нет» сплелись в чудовищное единство. Целомудренна ли проституция? У всего мира не было на это двух от-ветов: но Достоевский показал нам Соню Мармеладову и этим христианским образцом разбил ветхозаветное «не прелюбодействуй»; да разбил так, как этого и Евангелие не смогло сделать. «Праведная блудница» стала возможным словом в нашем языке. Есть ли что положительное в пьянстве? Но через рассказ Мармела-дова Достоевский заставил слушать всю Россию, нако-нец, весь мир – исповедание пьяницы, слушать, замирать и плакать над этим исповеданием. В Федь-ке-Каторжнике («Бесы») и в некоторых страницах «Мертвого дома» он примиряет нас и с убийцами; а це-лый ряд его героев, любимых или по крайней мере очень им уважаемых персонажей, начиная с Свидри-гайлова и кончая Ник. Ставрогиным, выказывают такие поползновения чувственности, за которые мы каждого бы казнили, а этих идейных мудрецов невольно щадим; мысленно беседуем с ними, в высокой степени ими за-интересованы. Достоевский страшно расширил и страшно уяснил нам Евангелие. С давних пор его назы-вают «великим христианским писателем», – но это име-ет особенный и острый смысл: он первый художественно, в образах, в живописи, и в столь реаль-ной живописи, показал нам ненаказуемость порока,