Заволочье

30в Терибейке, на Мурмане); – что «Мезень» выдержала пятидневный шторм, «держали бурю», и тут, переутомленные, в затишьи заснули, проспали вахту, – а «Свердруп» был пьян: тысячи верст просторов, сотни верст направо и налево, и вокруг, – и надо же было двум суднам найти такую точку в этих просторах, чтобы одному из них погибнуть; – одно утешение – теория вероятности – не «Мезень» – «Свердру-па», а «Свердруп» – «Мезень»! – Гудело радио, нехорошо, сиротливо. Белые паруса «Мезени» легли на воду, – и до последней минуты го-рела, горела сиротливым огнем в кают-компании на «Мезени» керо-синовая семилинейная лампенка. Лачинов чувствовал себя весело и покойно, но руки чуть-чуть дро-жали. И самым страшным ему был огонек в кают-компании на парус-нике, этот домашний, мирный огонек, точно по осени в лесной избушке, – этот огонек бередил своей неуместностью. Лачинов думал, что, если бы он прочел в книге об этой страшной ночи, когда в ветре и мраке ни-кто не спал, а старики-поморы, которые появились из-за борта, плачут от лютого страха смерти, – об этом паруснике, который на глазах, вот с лампенкой в каюте, затонул и повалился на борт, – вот о той лодке, ко-торую «Свердруп» спускал на воду и которая пошла к тонущему судну, а ей кричали, чтоб осторожней, чтобы не затянуло в воронку, если ко-рабль пойдет ко дну, – если бы Лачинов прочел это в книге, ему было бы холодновато и хорошо читать. И он думал о том, что любит читать книгу Жизни – не на бумаге. Лачинов стоял у борта, в воде возникали и меркли фосфорические медузы, начинало чуть-чуть светать, «Свер-друп» шел к берегу. К Лачинову подошел Саговский, сказал: – А у меня новый друг появился. Смотрите, какой котишка слав-ный. Его штурман Медведев привез с «Мезени», – в руках у него был котенок. – Перепугались? – Нет, не очень, – ответил Лачинов. – Смотрите, какая медузья красота, – но, – вот тот огонек у кормы у меня все время смешивается со скверненьким, маленьким человеческим страшком! – – А мы можем послать еще по письму, мы и...