Державин

канапе» и «мечтал» – Порошин не знал, что должно ему поло-жить предел и мечтаниям и встречам. Когда рылся Павел в эн-циклопедии, ища изъяснений на слово «amour», – надо было Порошину отнять у него лексикон, а не записывать умиленно в дневник о галантных чувствах десятилетнего мальчика. Но тако-вы были воззрения века – и винить за них одного Порошина невозможно. К тому же то, что мог прекратить Порошин, – «любовь» к Чоглоковой, любовные аллегории и маскарадные «махания» (как назывались тогда ухаживания) – было очень невинно по сравнению с тем, бороться против чего Порошину было не по силам. Что мог сделать бедный учитель, когда Па-нин, великий поклонник женского пола, заводил с Павлом бе-седы о любви и когда сама Екатерина расхваливала ему в театре всем доступные прелести французской актрисы. Как бы то ни было, пробудь Порошин при Павле дольше, его хорошее влияние принесло бы свои плоды. Но всего через полтора года после начала своей службы он был отставлен от Павла, который, таким образом, был лишен единственного че-ловека, любившего его бескорыстно и желавшего сделать из своего воспитанника не средство к достижению собственных целей, а человека и государя. С удалением Порошина Павел был окончательно предоставлен своей необычайной судьбе. Панин отныне сделался единственным лицом, могущим влиять на Павла. Каково же было это влияние и к чему оно привело – мы сейчас увидим. Дневник Порошина навсегда останется единственным исто-рическим документом, позволяющим до некоторой степени ознакомиться с той обстановкой, в которой протекало детство Павла. Из порошинских записей смотрит на нас лицо ребенка, подверженного дурным влияниям, но доброго, ласкового и не по годам развитого. Однако дневник этот обнимает промежуток времени немного более года. С момента удаления Порошина и до самой женитьбы, т. е. до 1773 года, на целых восемь лет Павел как бы скрывается от наших глаз. Мы не ...