Лев Толстой

— 31 — для достиженія вѣчной и великой, невѣдомой, несознаваемой мною цѣли бытія» (Дневникъ 11—14 а п р ѣ л я 1855 г.), — но это были уже послѣднія вспышки вѣры. И нельзя не связать именно съ Севастополемъ того обстоятельства, что именно къ 1856 году сходить на нѣтъ былая вѣра Толстого въ благое Провидѣніе, въ мздовоздаятеля Бога. Кризисъ этотъ подготовлялся постепенно. Въ «Исповѣди» Толстой разсказалъ, что потеря вѣры въ церковное ученіе произо­шла съ нимъ еще въ возрастѣ 16—18 лѣтъ; но мы зиаемъ изъ его писемъ и дневннковь, что это еще не было потерей вѣры въ Бога. «Я не вѣрилъ въ то, что мнѣ было сообщено съ дѣтства,но я в ѣ рилъ во что-то. Во что я вѣрилъ, я никакъ бы не могъ сказать. Вѣрилъ я и въ Бога, и л и , скорѣе, я не отрицалъ Бога, но какого Бога, я бы не могъ сказать» («Исповѣдь»). И въ минуту леизни трудную молодой Толстой (до 1856 года) обращается къ невѣдо-мому Богу съ молитвами и наивными просьбами—о спасеніи отъ карточнаго проигрыша, объ уплатѣ по проигранному векселю; и когда «просьба» эта оказывается исполненной ante factum, до молитвы—· онъ все-таки горячо благодаренъ Богу и говорить, что такой случай «m'aurait fait croire en Dieu, s i j e n ' y c r o y a i s d é j à f e r m e m e n t d e p u i s q u e l q u e t e m p s».1 5) Это было еще очень наивно, очень по-дѣтски; но въ дневникахъ того же времени мы видимъ и болѣе глубокіе запросы, сомнѣнія, рѣшеиія. Вопросъ о з л ѣ , о страданіяхъ, такъ фа­тально сталкивающейся во всякой религіозной душѣ съ поня-тіемъ благого Бога, не могъ миновать Толстого; онъ пытался такъ π ли иначе отвѣтить на этотъ вопросъ д л я самого себя. «Стра-данія необходимы,—пишетъ онъ въ дневникѣ 11 іюня 1851 года.— Зачѣмъ? Не знаю. И какъ я смѣю говорить: не знаю! К а к ъ с м ѣ л ъ я думать, что можно знать пути Провидѣнія! Оно источникъ ра­зума, и разумъ хочетъ (его) постигнуть!..» Но т а к а я вѣра была у него уясе на исходѣ. Ему надо было попасть въ Севастополь, увидѣть сотни и тысячи труповь, чтобы въ душ...