Восьмидесятники

— 26 — — Ш-ш-ш-ш-ш...—зашшгЬлъ на нее, махая руками, Квятковеьлй. Не распространяйте такихъ ужасных* слу­хов*, опасно... — Ну, Квятковскш! В!чно съ глупостями... — Никаких* глупостей. Вонъ, я тоже читалъ, въ Питер! собираются ставить памятникъ Славы. Брон­зовая-то Слава, я думаю, влетитъ тысячъ во сто. А я бы—просто: взялъ, нригласилъ этого американца...— How do you do, sir?—И васъ обратно! Не будете ли вы, достопочтенн!йнпй янки, такъ любезны—выбронзить одну мою добрую знакомую?.. A l l ridht!.. Зат!мъ мы съ американцемъ мою добрую знакомую похищаемъ, въ обычномъ ей сонномъ состоянш, и бронзируемъ въ галь¬ванопластической ванн!... А затЬмъ моя добрая знакомая уже красуется на маковки памятника Славы—вотъ такъ... Квятковсмй привскочилъ съ стула и быстро изобра­зила танцующую на одной ног!, Славу. — Американца я, само собою разум!ется; утопилъ въ проруби, укравъ у него предварительно его секреть. В с ! считают* меня величайшим* скульпторомъ въ Mip!: какая красота! какая пропорщонатьность! Можно бы по­думать, что живая, только вотъ, что велика очень... Я хожу гоголемъ, ручки въ брючки, а, вы, Софья Вале­рьяновна, протестовать-то сверху и не можете... — Ахъ, вы это про меня подводите... А я думала: къ чему?..—протянула Арсеньева, вызывая взрывъ общаго см!ха. Ея громадность поглощала ея красоту. Впечатл!ше монумента убиваю женщину. Превосходная пропорцио­нальность ея т!ла обличалась только на н!которомъ разстолнш. Вблизи же, около Сони Арсеньевой муж­чины больше улыбатись, ч!мъ любовались. — Однако, и ручка у этой дЬвицы! — Отпустил* же ей Господь Бог* бюста! — Сколько пошло матерш на ея платье?