Ландшафты и сновидения Андрея Тарковского

38огонь изнутриграфа Тарковского, ибо на преодолении себя, на «ис-терическом неврозе» такого преодоления в себе «есте-ственности» (в противоестественном мире быть есте-ственным, быть может, самое кошмарное) построен образ Ивана. Эти энергии самонедовольства, «самоед-ства» дают импульс внутренним ритмам образов Рубле-ва и Криса Кельвина. Трансформационной, нежнейше прочерченной пластикой отмечен «Сталкер», где герои определенно (хотя и смущенно-скрытно) ищут эту це-лительную штольню к избавлению себя от стагнацион-ной статики, в которой они замерли, как мухи, охвачен-ные паутиной. Про «Зеркало» и говорить нечего: рас-сказчик Алексей сам поставил себя в ситуацию: либо умереть, либо измениться, т.е. прорваться к миру до всех его интерпретаций, к миру как чистому созерца-нию, как процессу спонтанно-лонных превращений.И лишь постепенно в Тарковском нарождается по-нимание сущности религиозного страдания (напомню: религиозное страдание – страдание души, не имею-щее никакой житейско-конкретной причины; русская тоска, если это не похмельный синдром – пример ре-лигиозного страдания): если оно хочет выйти из фазы пассивности в фазу созидательную, то должно стать жертвенным, отдающим нечто от себя ценное.Почему же я обязан измениться? Потому что «мне было сказано», т.е. Сказано («в Начале было Слово»), т.е. из Источника (посредством акта веры, т.е. интуи-ции) переданная весть. «Зная то, что я узнал (но знать, что именно узнал Тарковский, нам не дано; что узнал он, не узнаем мы, каждый раз это иное знание: по за-слугам, дару и интуиции каждого. – Н.Б.), я обязан из-мениться». То есть – «не могу не измениться». И долг, и естественность – единовременно.И далее Тарковский переходит к себе как к ху-дожнику: «…Собираясь делать свою новую картину («Жертвоприношение». – Н.Б.), собираясь делать но-вый шаг в этом направлении, я ощущаю совершенную ясность в том, что должен относиться к нему не как к