Император Николай Павлович

живо описываетъ петербургскіе толки 1826 года. Всѣ благомыслящіе единогласно признавали, что главное зло существующаго порядка заключалось въ эгоизмѣ должностныхъ лицъ и въ разлитой повсюду жаждѣ первенства. Духъ стяжанія л ко­рысти пустилъ вездѣ глубокіе корни. Ремесло гра­бителей, благодаря общей недостойной терпимости къ нему, стало ужь слишкомъ выгоднымъ. Расту­щая преступность и испорченность грозили подор­вать моральныя силы народа. Произволъ бюрокра­тіи посягалъ на личную безопасность каждаго и ставилъ препятствія осуществленію благихъ намѣ­реній правительства, которыя были конечно про­тивны интересамъ этой гидры, болѣе опасной, чѣмъ сказочная гидра. Эта гидра ненасытна. Она—про­пасть, становящаяся все шире, по мѣрѣ того, какъ наполняется жертвами. Не естественно-ли желать поэтому,—говорилось въ обществѣ,—чтобы жезлъ правосудія разцвѣлъ какъ жезлъ Моисея? Быть строгимъ къ личностямъ, извлекающимъ для себя пользу изъ того зла, которое они дѣлаютъ другимъ, не зяачитъ-ли это быть добрымъ ко всѣмъ? Нѣтъ большей ошибки въ дѣлѣ управленія, какъ сни­сходительность къ людямъ, злоупотребляющимъ до­вѣріемъ правительства.Плохое состояніе внутренняго управленія не было тайной для Николая Павловича и онъ началъ свое дѣло именно съ того, съ чего начать надле­жало. Законодательство того времени представляло собою огромную, многовѣковую массу отдѣльныхъ26