Поэзия как судьба

81ведь французский летчик и американский моряк писали именно о небе и о море... Что в этом случае означает — «не больше»? В чем истина? Можно сослаться на философский афоризм, на-поминающий игру слов: «Истина отсутствия истин неизбежно сама превращается в истину» (24, с. 11).Однако Шаламов словами не играл и не прибегал к так на-зываемым «двойным» стандартам: и когда сетовал на пребыва-ние в мире «полулюдей», среди «неизбывного камня и леса» (6, с. 32), который правомерно назвать «вослед» Блоку «Страшным миром», и когда одновременно в том же «уюте камня и лесов» (3, с. 7) писал стихи. В итоге рождалось убеждение: «И можно выжить среди льда, / И быть других чудесней, / Но лишь тогда, тогда, тогда, / Когда и жизнь — как песня» (3, с. 302).Разумеется, жизнь автора «Колымских тетрадей» далека от какой бы то ни было «песни». Но к его поэтической логике, как отмечалось, неприменимы доводы элементарного здравомыс-лия, как бесполезны они при осмыслении поэзии Блока. «Как страшно всё! Как дико! — Дай мне руку, / Товарищ, друг! Забу-демся опять» (7: 3, с. 25). И наряду с этим: «Благословляю всё, что было, / Я лучшей доли не искал» (7: 3, с. 96).С «помощью» Блока мы и попытаемся разобраться в pro et contra шаламовского поэтического умонастроения, не отрицая, что блоковская «помощь-подсказка» сама по себе проблематич-на и далеко не однозначна. Однако, по мнению Шаламова: «Пи-сатель для того и существует, чтобы объяснить необъяснимое в поведении людей» (5, с. 275).Если Блок был уверен, что «в основном своем устремле-нии» его путь — «как стрела, прямой, как стрела — действен-ный» (8: VIII, с. 265), то выше подчеркивалось, что Шаламов раздваивался, отождествляя себя и с Орфеем, «спустившимся в ад», и с Плутоном, «поднявшимся из ада». Его творческий путь не уподоблялся «стреле», ибо это было нисхождение как восхождение, что тоже отмечалось выше. Но, прежде чем де-лать выводы о конкретном влиянии Блока на Шаламова, кото-рое, бесспорно, было доминирующим, обратимся к биографи-