Воспоминания и исследования о жизни и творчестве А. П. Чехова

112 он – один из немногих, кто удержался от полного отождествления – позитивного или негативного – с Чеховым. По Белому, Чехов и символисты как бы при-ближаются к одной цели с разных сторон, но никогда не совпадают. А вот доказывать «зеркальность» статьи Маяковско-го – просто излишне. У футуристов не было никаких «статей», кроме манифестов, любое мнение о других оборачивалось утверждением собственной программы. Маяковский выступает против гуманизма и прагматизма (моральной пользы) как принудительных эстетических критериев. Против абсолютизации содержания, кото-рое для него, как потом и для ранних формалистов, есть только повод для словесного творчества, мотиви-ровка, которая определяется формой и в целом неваж-на. В одной фразе он намечает и телеологическую историю литературы: «Изменения отношения слова к предмету, от слова как цифры, как точного обозначе-ния предмета к слову – символу и к слову – самоцели», то есть от реалистической референции – к символиче-скому размытому означаемому – и дальше к тело-су-футуризму, чистому означающему. Этот процесс, разумеется, воспринимается как освободительный. Все это гораздо лучше выражено другими – футуристами и формалистами – и до, и после Маяковского. Неожи-данно только одно – проекция этой парадигмы на че-ховские тексты. Маяковский находит следующие точки схождения: «Чехов внес в литературу грубые имена гру-бых вещей... Чехов – автор разночинцев... Все произве-дения Чехова – это разрешение только словесных задач». Чехов отразил социальную и, соответственно, языковую дифференциацию, его слово не описатель-но, а экспрессивно, в пределе – самоценно, независимо от референта. Дело здесь даже не в том, что у Лейкина больше прав на все эти достоинства, а в том, что уже