Мой Пушкин. Мой ответ Осипу Мандельштаму

29 – А это, Муся, что? – говорит директор, вынимая из моей муф-ты вложенный туда мандарин, и вновь незаметно (заметно!) вкла-дывая, и вновь вынимая, и вновь, и вновь... Но я уже совершенно онемела, окаменела, и никакие манда-ринные улыбки, его и Брюсовой, и никакие страшные взгляды ма-тери не могут вызвать с моих губ – улыбки благодарности. На обратном пути – тихом, позднем, санном, мать ругается: – Опозо-рила!! Не поблагодарила за мандарин! Как дура – шести лет – влюбилась в Онегина! Мать ошибалась. Я не в Онегина влюбилась, а в Онегина и Татьяну (и может быть, в Татьяну немножко больше), в них обоих вместе, в любовь. И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в нее – немножко больше), не в них двух, а в их любовь. В любовь. Скамейка, на которой они не сидели, оказалась предопреде-ляющей. Я ни тогда, ни потом, никогда не любила, когда целова-лись, всегда – когда расставались. Никогда не любила – когда садились, всегда – когда расходились. Моя первая любовная сцена была нелюбовная: он не любил (это я поняла), потому и не сел, любила она, потому и встала, они ни минуты не были вместе, ни-чего вместе не делали, делали совершенно обратное: он говорил, она молчала, он не любил, она любила, он ушел, она осталась, так что если поднять занавес – она одна стоит, а может быть, опять сидит, потому что стояла она только потому, что он стоял, а потом