Два портрета

в каждой строке: прививка западного эстетства не за-глушила в нем его русской поэтической природы. Он желал быть «эготистом» (по его собственному призна-нию), замкнутым в себе созерцателем внутреннего мира, утверждающим красоту слова, как самоцель, «гипноти-зером» (по его же определению), внушающим образы, которые возникают независимо от правды моральных запросов живой человеческой личности. Но платя дань эстетствующему модернизму, он оставался русским. Глубины совести, глубины любви и жалости к челове-ку, трагическое ощущение обреченности мира, утра-тившего веру в Божество, иначе говоря, – сознание, уводящее нас за пределы так называемого «чистого искусства», вдохновение, связанное с самодовлеющей религиозной тревогой, вот что роднит Анненского, скажем: с Лермонтовым, Тютчевым, Гоголем, Достоев-ским, вообще с русским искусствоощущением, гораздо больше, чем с поэзией современного Запада и ее французских учителей, «проклятых поэтов», как Рембо или Лотреамон. Свет нездешний томил его; он не видел и роптал, – тоскуя, слепой и вещий, тешась игрой ума и оплакивая слепоту сердца, пламенно-непримиримый, безутеш-ный. Эта двойственность, эта расколотость сознания и подсознательных порывов, действительно страшная, как «тяжелый, темный бред», была его пафосом, его бо-лезнью, его пыткой. В небе меркнет звезда, Пытка ль земная всё длится, Я не молюсь никогда, Я не умею молиться. Время погасит звезду, Пытку ж и так одолеем. Если я в церковь иду, Там становлюсь с фарисеем. 30