Вечер у Клэр

гостей созвала. Васильевна пирог делает, а стол накрыли еще днем. Вечером барыня приезжает, а она все на лошади езди‐ла, хорошая лошадь, гнедая, хоть гнедые нам не ко двору, но хорошая. Приезжает, значит, и видит: ничего, то есть, нет, все чисто.  Пирога  нет,  посуда  разбросана.  Идет  на  кухню.  А  Ва‐сильевна  сидит,  вся  красная,  злая,  не  дай  Бог.  Барыня  спра‐шивает: почему не готово? Что вы, говорит, Васильевна? А та отвечает:  я  сама  барыня,  ишь  как  раскричалась.  Не  хочу больше  подавать,  хочу  сама  есть.  И  весь  пирог  обкусанный. Потом  Васильевна  как  сбежала  со  двора,  так  только  на  шес‐той день воротилась. Пришла грязная, обтрепанная, все пла‐тье оборвано, а сама плачет. Простите, говорит, меня, такой у меня  запой  бывает,  ничего  не  поделаешь.  Большая  аккура‐тистка. – Кто это, няня? – Аккуратистка?  Васильевна.  А  теперь  ты  спи;  и  болезнь твоя будет спать, а после пройдет. Спи. Был легкий, паутинный день, когда я впервые вышел. Убе‐гали белые, маленькие облака; но уже на востоке синел холо‐деющий  воздух,  и  я  подумал,  что  в  такой  же  день  полевая мышь Андерсена, приютившая Дюймовочку, запирала дверь своей  норки,  осматривала  запасы  зерна,  а  вечером,  ложась спать, говорила: «Ну, теперь остается только сыграть свадьбу. Ты  должна  быть  благодарна  Богу,  ведь  не  у  всякого  жениха есть такая шуба, как у крота. И, пожалуйста, не забывай, что ты бесприданница». Я  очень  жалел  Дюймовочку  и  особенно  сочувствовал  то‐му,  что  она  была  одинока, –  потому  что  все  мое  детство  я провел один. Впрочем, я не дичился моих сверстников. Я иг‐рал  и  в  войну,  и  в  прятки,  был,  по  мнению  многих,  даже слишком общительным; но я никого не любил и без сожале‐ния расставался с теми, от кого меня отделяли обстоятельст‐ва.  Я  быстро  привыкал  к  новым  людям  и,  привыкнув, 29