Ночные дороги

у него была хорошая память; он читал стихи, закрыв  глаза  и  покачиваясь,  с  необыкновенным  чувством,  но так, как их читают обычно актеры, то есть забывая о ритме и подчеркивая только смысловую последовательность.  Затем он сказал, что  прочтет  сейчас самое любимое свое стихотворение; он закрыл глаза, лицо его побледнело, и он начал изменившимся голосом: К позорной казни присужденный, лежит в цепях венгерский граф… Как  все простые  и душевно  наивные люди,  он очень любил  внешнюю  роскошь описаний;  судьба русского крестьянина трогала его меньше,  чем  участь венгерского графа  или австрийского барона. Мне часто приходилось наблюдать эту удивительную склонность людей к  совершенно  чуждому  им миру, роскошь которого навсегда поразила их воображение. В  те  времена  я  имел  о  Париже  очень  приблизительное представление,  и  вид этого  города  ночью  неизменно поражал меня, как декорации гигантского и почти безмолвного  спектакля, – длинные  линии  фонарей  на уходящих бульварах, мертвые их отблески  на неподвижной поверхности канала St. Martin, едва  слышное лепетание  листьев  на каштанах,  синие  искры  на рельсах метро там, где оно проходит  над  улицами,  а  не под  землей. Теперь, когда я знаю  Париж лучше, чем любой город моей родины, мне нужно сделать над собой большое усилие,  чтобы вновь увидеть этот  его почти  исчезнувший, почти потерянный облик. Но зато вид его предместий остался таким же; и я  не знаю  ничего  более  унылого и пронзительно‐печального, чем рабочие предместья Парижа, где, кажется, в самом воздухе стелется вековая безвыходная нищета, где жили и умерли целые поколения людей,  жизнь которых  по  будничной  своей  безотрадности  не  может сравниться ни с чем – разве только с окрестностями Bd Sébastopol, 29.