Жизнь с отцом

43 Непонятное Баловали меня мало, но за всякую ласку я была бесконечно благодарна и отвечала любовью и преданностью. Чаще всего я испытывала приливы нежности к своим сестрам, но никогда не смела этого высказывать. Они и не подозревали, что лаской могли сделать со мной все, что хотели, тогда как строгость, наоборот, всегда пугала меня, заставляла внутренне сжиматься и каменеть. Меня считали упрямой, на самом деле это было не совсем так. К упрямству примешивались и застенчивость, и обидчивость, порождаемая частыми уколами самолюбия. Ко мне ходила учительница Александра Константиновна. Она была милая, добрая и очень застенчивая, что меня осо-бенно к ней притягивало, и краснела совсем как я. Мне нрави-лась ее наружность: белокурые, ниже пояса волосы отливали золотом, ласково сияли темно-синие глаза, и часто, когда она объясняла мне синтаксис или историю, я украдкой любовалась ею. Я ее любила, с волнением ждала ее прихода, мне хотелось как-нибудь выразить ей свои чувства я приносила ей цветы из сада, провожала до конки. Две-три странички Иловайского, которые она мне задавала, я выучивала чуть ли не наизусть, и, когда она приходила, я смело начинала говорить. Но стоило мне запнуться или заме-тить на лице Александры Константиновны улыбку, как я сму-щалась я замолкала. — Ну что ж вы, продолжайте! Мне делалось жарко, я не могла вымолвить ни слова. Алек-сандра Константиновна старалась мне напомнить урок, думая, что я его не знаю, подсказывала, пробовала действовать стро-гостью — я молчала. Когда она уходила, я бросалась на кровать и горько плакала. Александра Константиновна не выносила духов, у нее раз-баливалась от них голова. Я тоже презирала духи, как вообще презирала всякие принадлежности дамского туалета, мне го-раздо больше нравились перочинные ножи, пилки, буравчики. Помню, какое было для меня мученье, когда мамá застав-ляла меня носить корсет, «чтобы была хорошая фигура, а не такой...