Портреты современников

29 туры. Может быть, сказалась тут и наследственность (предки духовного звания?)18. Во всяком случае, почвенное преемство остро чувствуется в каждой строке: прививка западного эстетст-ва не заглушила в нем его русской поэтической природы. Он желал быть «эготистом» (по его собственному признанию), замкнутым в себе созерцателем внутреннего мира, утверждаю-щим красоту слова, как самоцель, «гипнотизером» (по его же определению), внушающим образы, которые возникают неза-висимо от правды моральных запросов живой человеческой личности, Но платя дань эстетствующему модернизму, он оста-вался русским. Глубины совести, глубины любви и жалости к человеку, трагическое ощущение обреченности мира, утратив-шего веру в Божество, иначе говоря, – сознание, уводящее нас за пределы так называемого «чистого искусства», вдохновение, связанное с самодовлеющей религиозной тревогой, вот что роднит Анненского, скажем, с Лермонтовым, Тютчевым, Гого-лем, Достоевским, вообще с русским искусствоощущением, го-раздо больше, чем с поэзией современного Запада и ее французских учителей, «проклятых поэтов», как Рембо или Лотреамон. Свет нездешний томил его; он не видел и роптал, – тоскуя, слепой и вещий, тешась игрой ума и оплакивая слепоту сердца, пламенно-непримиримый, безутешный. Эта двойственность, эта расколотость сознания и подсознательных порывов, дейст-вительно страшная, как «тяжелый, темный бред», была его па-фосом, его болезнью, его пыткой. В небе ли меркнет звезда. Пытка ль земная всё длится: Я не молюсь никогда, Я не умею молиться. Время погасит звезду. Пытку ж и так одолеем... 18 Прадед И. Анненского был священником.