Собрание сочинений

28 молокомъ, оба шустрые, только одинъ совсѣмъ пострѣлъ, а другой потише. А теперь, спустя около двадцати лѣтъ, — одинъ въ рус-скомъ кафтанѣ на распашку и въ рубахѣ смотрптъ если не бы-комъ, то телкомъ. Плотная грудь, толстая руки, круглое лицо съ румянцемъ, который уходить даже подъ бороду и усы. А главное глаза этого упитаннаго телка будто говорить окружающему: — Какъ я все люблю! Другой въ сильно подержанномъ студенческомъ мундирѣ глядитъ сурово со впалою грудью, съ землистаго цвѣта ли-цомъ, съ ввалившимися слегка щеками. А главное усталые глаза, смотрящіе какъ изъ двухъ темныхъ щелей, будто го­ворить: Я все презираю и не люблю. — Ну, какъ поживаешь, Паша? Какъ дѣла идутъ? выго-ворилъ студентъ. И вдругъ ему, правдивому человѣку, показалось, что онь выговорилъ эти слова точь-въ-точь такъ же, какъ выгово-рилъ ихъ одинъ его товарищъ, франтъи „сіятельный", обра­тившись къ нему однажды съ тѣмъ же вопросомъ. Тогъ по­кровительственный и обидный тонъ, который взялъ тогда съ нимъ „сіятельный* товарищъ, заставилъ Петра Сивцову смѣрить его съ головы до пять, сухо отвѣтить и отойти прочь. И вдругъ онъ теперь тѣмъ же тономъ задалъ этотъ во-просъ родному брату. За что? Почему? Что братъ — мужикъ, лавочникъ! А онъ кто? Пока онъ студентъ. Пока онъ все еще лѣзетъ и пролѣ-заетъ въ ту дверь, про которую сказывалъ когда-то его отецъ... Въ эту сто разъ уже проклятую имъ дверь, которая отдѣляегъ мужика отъ барина. Дверь, за которою, какъ го-ворилъ отецъ, только одни господа и генералы. Да, теперь онъ пока все еще лѣзетъ въ эту дверь, обло-малъ руки, помялъ бока... Да это бы не бѣда, а помялъ мозги или натрудилъ ихъ. Надорвалъ разумъ и быть можетъ надорвалъ и душу. А иначе какъ же объяснить, откуда взя­лась та злоба на весь міръ Божій, которую онъ ясно, силь­но ощущаетъ въ себѣ. Да, пока онъ еще лѣзетъ. Ну, а когда онъ пролѣзетъ въ эту дверь, за нею чѣмъ онъ будетъ? Братъ Павелъ будетъ третьей гильдіи купцемъ... А онъ?!