Биография
Детство и юность (1864–1883)
Николай Васильевич Арефьев происходил, по семейным преданиям, из обедневшей дворянской семьи, что не сулило ему лёгкой карьеры и с ранних лет приучило рассчитывать исключительно на собственные силы и основательную учёбу. Местом его рождения в 1864 году источники обыкновенно называют сельцо Бор Новгородской губернии — по данным краеведческой традиции, именно там прошли самые первые его годы, отмеченные деревенским укладом и близостью к народному быту, который впоследствии станет главным предметом его научного интереса. Затем, повинуясь необходимости дать сыновьям образование, семейство перебралось в Петербург, и юный Николай, как принято считать, поступил в одну из столичных классических гимназий, где проявил особенную склонность к языкам и истории, окончательно определившись с призванием уже на старших курсах.
Становление исследователя и журналиста (1880-е – 1899)
По завершении гимназического курса он отправился в многотрудные по тем временам экспедиции по Северу России, вдохновившись, вероятно, общим народническим порывом эпохи, когда образованная молодёжь стремилась познать неведомую крестьянскую страну, — впрочем, документальных свидетельств о мотивах его первых поездок не сохранилось. Множество его корреспонденций и очерков, печатавшихся, по косвенным сведениям, сперва в «Олонецких губернских ведомостях», а затем и в столичной периодике, в частности в «Новом времени», показывали жизнь глухих углов губернии без прикрас, причём автора занимали не столько живописные картины, сколько хозяйственный уклад, обычное право и насущные нужды населения, — каковое обстоятельство, впрочем, прослеживается более по косвенным упоминаниям, нежели по прямым документальным подтверждениям. Постепенно из газетчика-попутчика он превратился в скрупулёзного этнографа, для которого нет мелочей: Арефьев тщательно записывал свадебные обряды, заговоры, приметы и, что особенно важно, фиксировал живую народную речь, стремясь сохранить её для науки, — и эта работа, приносившая лишь скромный литературный заработок, стала делом всей его жизни.
Зрелые годы и главные труды (1900–1917)
К началу нового столетия сложился тот тип исследователя-очеркиста, каким его знают историки русской этнографии: въедливый наблюдатель, готовый за разговором с крестьянином просидеть долгий вечер при лучине. По имеющимся библиографическим указаниям, в 1902 году вышла, пожалуй, самая заметная его работа — этнографический очерк «Водлозеры», опубликованный на страницах журнала «Живая старина» и сразу обративший на себя внимание научного сообщества, поскольку в нём детально описывались верования, промыслы и семейный быт жителей побережья Водлозера, до того почти не затронутых серьёзными исследованиями. Он не чуждался и жанра путевых заметок, издавая книги вроде «В краю былин» и «По Олонецкой земле», как свидетельствуют разрозненные библиографические упоминания; в этих сочинениях строгая научная точность сплеталась с живой интонацией бывалого странника, и потому они равно ценились и профессорами, и просто любознательной публикой.
Последние годы и смерть
После революционных событий 1917 года следы Николая Васильевича Арефьева теряются, и точная дата его смерти, как и обстоятельства последних лет, остаются неизвестными, — никаких документальных подтверждений тому до сих пор не найдено, что вообще характерно для многих скромных тружеников провинциальной науки и печати той бурной эпохи. Имеющиеся косвенные данные позволяют предполагать, что его архив, содержавший множество неопубликованных записей и наблюдений, был утрачен в смуте Гражданской войны, и это обстоятельство сообщает всей его фигуре оттенок трагической незавершённости, какой нередко отмечены судьбы русских этнографов-одиночек.
Наследие
Наследие Арефьева, хоть и невелико по числу отдельных изданий, остаётся совершенно драгоценным для понимания того огромного пласта народной жизни Русского Севера, который уже к середине XX века оказался безвозвратно разрушенным под натиском индустриализации и социальных потрясений. Именно его описательский талант, позволявший в длинных, подчас несколько громоздких фразах, пересыпанных диалектизмами и местными речениями, точно воссоздавать перед читателем картину повседневного быта — от устройства тони для ловли ряпушки до сложной символики свадебного обряда, — делает этот вклад неоценимым, ведь позднейшие исследователи часто уже не могли наблюдать то, что он застал и зафиксировал с дотошностью настоящего учёного и чуткостью художника. На его очерки, и в первую очередь на «Водлозеров», до сих пор ссылаются этнографы и фольклористы, выискивая там не придуманные кабинетные истины, а живые штрихи к портрету олонецкого крестьянина, не утратившего ещё связи с древней догосударственной культурой, причём ценность этих свидетельств возрастает с каждым десятилетием, поскольку они создавались человеком, который, в отличие от многих камеральных учёных, видел описываемое собственными глазами, жил среди своих героев месяцами и не отделял исследование от личного человеческого переживания, — насколько, разумеется, можно судить по сохранившимся публикациям.
