Добролюбов Николай Александрович биография и книги

Биография

Детство и юность (1836–1853)

Николай Александрович Добролюбов родился 24 января (5 февраля) 1836 года в Нижнем Новгороде в семье священника, человека начитанного и уважаемого в городе. Дом стоял у Лыковой дамбы, и мальчик с ранних лет впитывал атмосферу строгой религиозности, перемешанной с живым интересом к светской литературе. Мать, происходившая из духовного же сословия, рано умерла; отец, овдовев, сам руководил первоначальным образованием сына, а затем отдал его в духовное училище. Уже в тринадцать лет, перейдя в Нижегородскую семинарию, Добролюбов поражал наставников своею начитанностью: он знал языки, переводил античных авторов и жадно читал всё, что попадалось под руку — от богословских трактатов до журналов. Семинарская среда давила казёнщиной, но именно там сложился его строгий аналитический ум, привыкший доходить до сути вещей и не терпящий фальши.

Петербургский период и начало пути (1853–1856)

В 1853 году Добролюбов, вопреки ожиданиям отца, отправился не в духовную академию, а в Петербург, где поступил в Главный педагогический институт на историко-филологическое отделение. Северная столица встретила его казёнными коридорами, но и открыла новые горизонты: институтская библиотека, кружки, где спорили о литературе и политике, и первое соприкосновение с запрещёнными изданиями. После смерти матери и отца на плечи юноши легли заботы о младших братьях и сёстрах, что выковало в нём недетскую ответственность и мрачную решимость. В 1855 году он тайно выпускал рукописную газету «Слухи», полную острых заметок и эпиграмм на институтское начальство. Судьбоносным стало знакомство в 1856-м с Николаем Чернышевским, который сразу разглядел в угрюмом студенте выдающийся критический талант и привлёк его к работе в «Современнике». Уже первые статьи под псевдонимом «-бов» показали, что в литературу пришёл человек беспощадной логики и гражданского темперамента.

Расцвет критической деятельности (1857–1861)

С 1857 года, завершив институт, Добролюбов целиком отдаётся журнальной работе и становится ведущим критиком «Современника», а вскоре и заведующим литературно-критическим отделом. Четыре года, оставшиеся до смерти, он работал с каким-то яростным, самоубийственным напряжением, словно предчувствуя краткость своего века. Одна за другой появлялись статьи, каждая из которых рождала бури: разборы произведений Островского, Гончарова, Тургенева, Достоевского, Писемского. Добролюбов не просто судил литературу; он строил стройную систему, в которой эстетика подчинялась этике, а искусство — требованиям жизни. Сотрудники журнала, и прежде всего Чернышевский и Некрасов, видели в нём мотор идейной борьбы; либеральная часть редакции косилась на молодого демагога с его неподкупной прямотой. Даже обострившийся туберкулёз, мучительные приступы кашля и вынужденная поездка за границу в 1860–1861 годах не остановили этого горения: из Германии, Франции, Италии он слал заметки и статьи, восхищался Гарибальди и продолжал думать о России.

Последние месяцы и смерть (1861)

Заграничное лечение принесло лишь временное облегчение. Вернувшись в Петербург в августе 1861 года, Добролюбов очутился в привычной обстановке журнальных споров и переутомительной работы, которая теперь быстро гасила последние силы. Чаще всего он лежал, задыхался, но диктовал или писал дрожащей рукой, боясь не успеть высказаться. В ноябре наступила агония, и 17 (29) ноября 1861 года двадцатипятилетний критик умер на руках у Некрасова и Чернышевского. Похоронили его на Литераторских мостках Волкова кладбища, рядом с Белинским, что стало символом прямой преемственности — словно сама судьба указала место последнего приюта.

Наследие

То, что успел сделать Добролюбов за неполных шесть лет активной деятельности, поражает не только объёмом, но и той бескомпромиссной цельностью, с какой он подчинил литературную критику задачам общественного переустройства, превратив её в трибуну, с которой разоблачался «тёмный мир» самодурства, косности и лицемерия. Статьи «Что такое обломовщина?», «Тёмное царство», «Когда же придёт настоящий день?» и «Луч света в тёмном царстве» стали не просто блестящими разборами сочинений Гончарова, Островского и Тургенева, но и манифестами нового, реалистического взгляда на искусство, где эстетическая ценность измерялась силой протеста против угнетения и правдой изображённой жизни. Его метод — так называемая «реальная критика» — требовал от автора прежде всего верности действительности, а от критика — умения вывести из произведения те жизненные истины, что заложены в нём помимо воли самого художника, и в этом дерзком, порой спорном, подходе сказался не только острый ум, но и глубокое убеждение в том, что литература обязана будить гражданское чувство. Добролюбов не щадил ни либеральных иллюзий, ни эстетской отстранённости, оттого его суждения о «лишних людях», о слабости и безволии дворянской интеллигенции и о необходимости появления настоящих деятелей из самой толщи народной оказались провидческими, став идейным фундаментом для целого поколения шестидесятников. Его поэтические опыты и сатирические стихотворения, печатавшиеся в «Свистке», остались скорее приправой к основной работе, но и в них сверкала та же насмешливая, горькая наблюдательность, какая пронизывала всю его публицистику. И пусть некоторые современники обвиняли его в излишней сухости и утилитаризме, время ясно показало, что наследие Добролюбова — это не академические штудии о литературе, а живой, неостывающий до сих пор разговор о нравственной ответственности художника и о праве критики говорить правду, как бы горька она ни была.