Страхов Николай Николаевич биография и книги

Биография

Детство и юность (1828–1851)

Николай Николаевич Страхов родился 16 октября 1828 года в Белгороде в семье протоиерея, магистра Киевской духовной академии. Детство его прошло в Костроме, куда перевели отца. Оставшись к девяти годам без родителя, он был взят на попечение дядей, настоятелем Костромской семинарии. Окончив семинарский курс, Страхов, вопреки ожидаемой духовной стезе, отправился в Петербург, где первоначально поступил на камеральное отделение юридического факультета университета, но вскоре перевёлся на естественно-математический разряд Главного педагогического института, окончив его в 1851 году.

Педагогическая и ранняя публицистическая деятельность (1851–1860)

После выпуска Страхов преподавал естественную историю во Второй Петербургской гимназии, а позже, переехав в Одессу, — в Ришельевском лицее. Именно в Одессе в 1857 году в «Журнале Министерства народного просвещения» появилась его первая серьёзная научная работа «Письма об органической жизни», обратившая на себя внимание академических кругов. Защитив в 1858 году магистерскую диссертацию по зоологии, он, тем не менее, всё более тяготел к литературной критике и философии, что и определило его разрыв с чисто естественнонаучной карьерой.

В кругу «почвенников» и «Времени» (1860–1870)

Возвратившись в Петербург в 1861 году, Страхов сблизился с Фёдором Михайловичем Достоевским и его братом Михаилом, войдя в редакцию журнала «Время», а после его запрета — в «Эпоху». Это десятилетие стало временем его формирования как одного из главных идеологов «почвенничества», чья полемика с нигилизмом, западничеством и журналом «Современник» была бескомпромиссной и глубокой. Среди шума радикальных 1860-х он напечатал здесь свои важнейшие ранние статьи, позже собранные в книге «Бедность нашей литературы».

Зрелые годы и главные труды (1870–1890)

Поступив в 1873 году на службу в Публичную библиотеку, где он заведовал юридическим отделением, Страхов обрёл материальную независимость, позволившую сосредоточиться на философии. В этот период вышли книги, составившие основу его репутации: «Мир как целое», «Об основных понятиях психологии и физиологии», сборник статей о Толстом. Продолжалась и его ожесточённая идеологическая борьба: в 1880–1890-е годы Страхов публиковал ряд статей и сборников на тему борьбы с западничеством, которые позднее были собраны в отдельные издания и стали квинтэссенцией его антирационалистической, самостоятельно мыслящей критики европейского духа. После смерти Данилевского он выступил истолкователем и защитником «России и Европы», ведя яростную полемику с Владимиром Соловьёвым.

Последние годы и смерть (1890–1896)

Переписка с Толстым и А. А. Фетом в эти годы показывает Страхова как мыслителя, мучительно переживавшего разлад между наукой и религиозным чувством. Он продолжал публиковаться в «Русском вестнике» и других столичных изданиях консервативного толка, оставаясь фигурой одинокой, чуждой господствовавшему в интеллигенции либерализму. Николай Николаевич Страхов скончался 24 января 1896 года в Петербурге.

Наследие

Страхов являет собою редкий для русской словесности тип философствующего критика, который, выйдя из анализа естественных наук и пройдя школу гегельянства, последовательно выстраивал систему понимания мира как органического целого, где человек и его сознание суть не случайные явления, а необходимая, страшно усложнённая иерархическая ступень природы. В своём главном философском сочинении «Мир как целое», опираясь на данные точных дисциплин, он с неутомимой последовательностью доказывал, что материализм не способен объяснить целесообразность бытия, упуская качественную грань, отделяющую мёртвую материю от живого, чувствующего и мыслящего духа, — причём делал это без тени поповского морализаторства, на языке, понятном и натуралисту, и поэту. Литературное наследие его, быть может, ещё более значимо: выступая в журналах братьев Достоевских, он фактически явился главным теоретиком, обосновавшим «почвенничество» как отказ от слепого подражательства Западу и как призыв к национальному культурному синтезу, в котором образованное сословие возвращается к народной правде, не унижаясь до упрощения. Его критические разборы Толстого, в которых он одним из наиболее глубоких и ранних критиков заявил о несводимости «Войны и мира» к привычному жанровому роману, разгадав в ней грандиозный эпос и пророчество, до сих пор, несмотря на тон журнальной полемики, остаются истинным памятником проницательности, а его собственная публицистическая и философская проза, порою тяжёлая и нарочито архаичная, чуть суховатая, неизменно захватывает той живой, мучительной мыслью, которая всегда отличала настоящего русского идеалиста от догматика.