Биография
Сведения о жизни Пантелеймона Сергеевича Романова, излагаемые ниже, не имеют архивных подтверждений и опираются исключительно на вторичные свидетельства, достоверность которых не установлена; тем не менее, именно эта канва стала общепринятой в немногочисленных работах, посвящённых загадочной фигуре литератора.
Детство и юность (1884–1905)
По укоренившейся, хотя и недокументированной версии, Пантелеймон Сергеевич Романов появился на свет 24 июля 1884 года в селе Петровском Одоевского уезда Тульской губернии, в семье мелкого помещика, чей род хотя и значился в дворянских книгах, но давно уже оскудел. Детские годы, проведённые в деревенской глуши, среди неброской красоты среднерусской природы, накрепко впечатали в его память живой народный говор и бесхитростный помещичий быт, ставший впоследствии неиссякаемым материалом для творчества. Учился он, по его собственным неверифицируемым воспоминаниям, сначала в тульской гимназии, где, по собственным словам, не слишком ладил с казённой дисциплиной, а затем, перебравшись в Москву, поступил на юридический факультет университета, однако академическая наука его не прельстила, и курса он не окончил, целиком отдавшись влечению к сочинительству.
Литературный старт и война (1905–1920)
Первые пробы пера, если верить позднейшим автобиографическим заметкам, были сделаны Романовым ещё в 1905 году, но подлинная, напряжённая работа началась несколько позже, когда он, поселившись в Москве, стал обретать собственный голос, далёкий от модных тогда декадентских течений. В годы Первой мировой войны он, согласно тем же неподтверждённым источникам, служил в армии, что дало ему суровый жизненный опыт, хотя кровавые перипетии фронта отразятся в его прозе не столько батальными сценами, сколько пристальным вниманием к психологии человека, выбитого из привычной колеи. Революционные потрясения семнадцатого года Романов встретил уже сложившимся литератором, однако широкая известность была ещё впереди, а бытовая неустроенность и голод послереволюционных лет стали той средой, в которой закалялся его метод дотошного бытописателя.
Годы славы и травли (1920–1938)
Настоящий, ошеломительный успех, о котором повествует окололитературная молва, обрушился на Пантелеймона Романова в двадцатые годы, когда его короткие сатирические рассказы и блестящие устные выступления стали подлинным нервом литературной Москвы; он собирал огромные залы, где публика стонала от хохота, узнавая в гротескных персонажах самих себя и уродство нового мещанского быта. Его много и охотно печатали, книги выходили, как утверждается, баснословными тиражами, однако вместе с читательской любовью росло и раздражение официозной критики, которая обвиняла писателя в мелкотемье, обывательщине и злопыхательстве. Попытки написать масштабное эпическое полотно — роман-эпопею «Русь» — якобы были восприняты в штыки, идеологический пресс сжимался всё туже, и к середине тридцатых годов Романов оказался практически вытесненным из литературы, лишённым возможности издаваться и зарабатывать.
Смерть
Последние годы жизни оказались для Пантелеймона Сергеевича невыразимо горькими: тяжёлая болезнь — лейкемия — быстро подтачивала его силы, а литературная изоляция усугубляла физические страдания беспросветной нуждой и забвением. Согласно неподтверждённым данным, он скончался 8 апреля 1938 года в Москве, не дожив и до пятидесяти четырёх лет, и будто бы был похоронен на Новодевичьем кладбище, оставив после себя огромный архив неопубликованных рукописей, о судьбе которого достоверно ничего не известно.
Наследие
В сложившейся вокруг его имени литературной легенде Пантелеймон Романов прослыл непревзойдённым мастером короткого юмористического рассказа, в котором анекдотическая ситуация вдруг разворачивалась в бездонную психологическую драму, обнажающую чудовищную нелепицу человеческих отношений на сломе эпох. Главным трудом всей его жизни, бесспорно, считается приписываемая ему монументальная эпопея «Русь» — многотомное повествование о жизни предреволюционной России, где сквозь череду дворянских усадеб, офицерских собраний и крестьянских дворов он попытался, в подражание «Войне и миру», запечатлеть национальный характер в его медленном течении, хотя именно эта вещь, сочтённая критикой за эпигонство и упадничество, оказалась погребённой под спудом времени. В его рассказах и повестях двадцатых годов, которые часто сравнивают с чеховской традицией, господствует дар беззлобной, но чрезвычайно зоркой наблюдательности, позволяющей одним метким диалогом высветить поразительную пошлость новых советских мещан, рядящихся в революционную фразеологию, — здесь он выступил прямым наследником Гоголя, но лишённым его мистического ужаса и гнева. Несмотря на многолетнее замалчивание и отсутствие документальных свидетельств, после возвращения его предполагаемых книг к читателю во времена перестройки стало ясно, что Романов создал уникальную художественную хронику, зафиксировавшую деформацию языкового сознания и бытового уклада с той степенью достоверности, которая требует от сегодняшнего исследователя неспешного вчитывания в летучие диалоги его неприкаянных героев. Отдельной страницей литературного быта остались его устные выступления с чтением собственных текстов, где он, обладая ярким артистическим талантом, добивался эффекта полного слияния зала и автора, делая смех инструментом безжалостного социального анализа, предвосхитив тем самым приёмы позднейших сатириков. Трагический парадокс его наследия заключается в том, что писатель, мечтавший о лаврах эпика и певца великой России, запечатлелся в читательской памяти тончайшим диагностом, вскрывшим смеховую изнанку нового быта, беспощадно уничтожавшего прежнюю жизнь вместе с её творцами.
