Биография
Детство и юность (1797–1817)
Он появился на свет в Петербурге в небогатой, но родовитой немецкой семье из балтийско-немецкого дворянского рода. Домашний мир мальчика, рано потерявшего отца, был наполнен звучанием немецкой речи и преклонением перед искусством. Сестра Юлия стала его первой наставницей, но подлинное гражданское и поэтическое рождение произошло позже, в стенах только что открывшегося Царскосельского лицея, куда Вильгельм поступил в 1811 году. Там он мгновенно превратился в объект беззлобных, а порой и жестоких насмешек за свою нескладную фигуру, вспыльчивость и невероятную книжную эрудицию. Однако именно там вспыхнула его жадная до истины дружба с Пушкиным, Дельвигом и Пущиным, ставшая той осью, на которой держалась вся его дальнейшая жизнь. Ранние стихи его уже тогда были отмечены не столько изяществом слога, сколько исступлённым поиском высокого идеала, что и вылилось в горячее желание немедленно послужить Отечеству словом.
Начало литературной деятельности и бунт (1817–1825)
Окончив Лицей с серебряной медалью, он с головой окунулся в кипучую столичную жизнь, совмещая службу в Коллегии иностранных дел и преподавание в Благородном пансионе с яростным сочинительством. Чтение в Вольном обществе любителей российской словесности превратилось для него в трибуну: его стихи буквально клокотали тираноборческими мотивами. Заграничное путешествие 1820–1821 годов в качестве секретаря обер-камергера Нарышкина стало роковым — в Париже он прочитал лекцию о русском языке, где назвал рабство позором, чем вызвал неудовольствие властей и скорый отъезд из Франции. Вернувшись, Вильгельм метался, голодал, жил литературной подёнщиной на Кавказе, где едва не был убит на дуэли, а после вместе с В. Ф. Одоевским издавал альманах «Мнемозина». Этот период — мучительное созревание заговора в его душе, где пылкая любовь к словесности сплеталась с наивной и жертвенной верой в необходимость немедленных политических перемен.
Зрелые годы: катастрофа и казематы (1825–1835)
Роковой день 14 декабря 1825 года вычеркнул его из мира живых, но не лишил права мыслить. Примчавшись в Петербург, он стал одним из самых деятельных и трагикомичных участников восстания: по распространённой легенде, он пытался стрелять в великого князя Михаила Павловича, но пистолет дал осечку, вёл солдат в атаку, но был смят. После бегства и поимки в Варшаве его, прикованного к стене, везли в крепость. Десять лет одиночного заключения, начавшиеся в казематах Петропавловской крепости и продолжившиеся в Шлиссельбурге, Динабурге и Свеаборге, стали временем поразительного творческого взрыва. Лишённый собеседников и книг, он выковывал трагедии, поэмы и переводил Шекспира, ощущая себя не каторжником, а пророком, чей голос ещё достигнет потомков. Свидания с родными были запрещены, и мир сузился до каменного мешка, где его единственным спасением оставался неистребимый дух литератора.
Последние годы и смерть (1835–1846)
Вместо казни последовала ссылка в Восточную Сибирь, в Баргузин, где он, наконец, обрёл призрачное подобие дома, женившись на дочери почтового служащего, Дросиде Артеневой. Жизнь была полна чудовищной нищеты, но одиночество отступило. Позднее, перебравшись в Акшинскую крепость, а затем в Курган, он продолжал писать, несмотря на теряющее силы сердце и прогрессирующую слепоту. Поток его рукописей — огромные романы, поэмы, драмы — уходил в никуда, оседая мёртвым грузом в цензурных комитетах, и лишь крохи публиковались под псевдонимами. В начале 1846 года, уже тяжело больной чахоткой, он испросил дозволения ехать лечиться в Тобольск, куда и прибыл умирающим. Вильгельм Карлович скончался в августе того же года, до последнего вздоха диктуя свои мысли, не сломленный ни плахой, ни крепостью, ни суровой ссылкой.
Наследие
Литературное наследие Кюхельбекера представляет собой грандиозное и трагическое зрелище, в котором архаический массив текстов, обнаруживающий свою мощь лишь при полном и внимательном погружении, одновременно и пугает, и завораживает своей неподъёмной тяжестью, ибо он, будучи романтиком по духу, оставался нарочито старомодным литератором по форме, сознательно восставшим против лёгкости и гармонической ясности карамзинской школы. Он намеренно утяжелял стих, воскрешал одическую традицию XVIII века и пытался говорить о высоком исключительно высоким штилем, что создавало порой ощущение словесной глыбы, но именно в этой неотёсанности и кроется его уникальность, поскольку сквозь хрупкую оболочку стиха у него всегда проступает обжигающая искренность гражданского пророка и мученика. Его драматическая хроника «Прокофий Ляпунов», насыщенная историческими реминисценциями и гражданским пафосом, его пронзительные дневники узника и ставшее хрестоматийным стихотворение «Участь русских поэтов» — всё это звенья одной цепи, в которой литературная критика долго видела лишь повод для иронии, не замечая, что именно Кюхельбекер, этот осмеянный «Кюхля», сумел сохранить в русской словесности ту особую, почти архаическую ноту высокой торжественности, что безвозвратно ушла бы вместе с державинской эпохой, растворившись в изяществе пушкинского круга. Более того, его интуитивный интерес к русской старине и народной поэзии, выраженный в тяжёлых, но глубоких переложениях, делает его предтечей не столько декабристской, сколько позднейшей почвеннической линии, ищущей корень правды не в салонном красноречии, а в неумолимой, суровой и пророческой силе слова.
Книги автора
Кюхельбекер В. К. Избранные произведения, т. 1-2. (1939)
Кюхельбекер В. К. Собрание стихотворений декабристов. (1862)
Кюхельбекер В. К. Смерть Байрона. (1824)
Кюхельбекер В. К. Тень Рылеева. (1827)
Кюхельбекер В. К. Аргивяне. (1822—1825).
Кюхельбекер В. К. Прокофий Ляпунов. (1834)
Кюхельбекер В. К. Ижорский. (1835, 1841, 1939)
Кюхельбекер В. К. Вечный жид. (1878),
Кюхельбекер В. К. Последний Колонна, роман (1832—1843; 1937)
