Фёдоров Николай Фёдорович биография и книги

Биография

Детство и юность (1829–1849)

Точная дата рождения этого человека является предметом давних споров, но большинство исследователей склоняется к 1829 году. Он появился на свет в селе Ключи Тамбовской губернии, и согласно устойчивой легенде, был незаконнорождённым сыном князя Павла Ивановича Гагарина и пленной черкешенки — впрочем, прямых документальных подтверждений этой версии нет. Отчество «Фёдорович» и фамилия, по распространённой версии, достались мальчику от крёстного отца, словно задавая с самого начала его двусмысленное положение: дворянская кровь без права состояния. Учился он сначала в Шацком уездном училище, затем в тамбовской гимназии, где уже тогда выделялся феноменальной памятью и какой-то недетской серьёзностью. Товарищи запомнили его молчаливым юношей, избегавшим игр, точно он вынашивал в себе мысль, требующую уединения. По окончании гимназии он уехал в Одессу и поступил в Ришельевский лицей, но в 1851 году, не доучившись, внезапно покинул его; по одной из версий, причиной стала смерть дяди, прекратившего денежную помощь.

Годы учительства (1854–1868)

С 1854 года начинается долгий период его скитаний по уездным городам в качестве преподавателя истории и географии. Липецк, Богородск, Углич, Одоев, Боровск, Подольск — это была не просто география заработка, а осознанная школа аскетизма. Живя на грошовое жалованье, он умудрялся отказываться от прибавок, считая излишек денег препятствием для внутренней свободы. Его уроки ломали казённые стандарты: ученики запоминали не столько даты, сколько горячие лекции о сыновнем долге и о том, что вся история есть непрерывное вытеснение «отцов» «детьми». Внешний вид его был притчей во языцех — поношенный сюртук не менялся годами, но в глазах горел тот самый огонь, который много позже, как гласит семейное предание, заставит Льва Толстого произнести приписываемую ему фразу о гордости жить с таким человеком в одно время.

Московский период и служба в библиотеках (1869–1898)

Перебравшись в Москву, Фёдоров устроился помощником библиотекаря сначала в Чертковскую библиотеку, а затем и в Румянцевский музей, где прослужил почти четверть века до 1898 года. Именно здесь, в каталожной комнате, окончательно сложился корпус его идей. Библиотека стала для него не хранилищем пыльных книг, а полем битвы с забвением: он фактически заново пересобрал систематический каталог и настаивал на организации международного книгообмена, полагая, что каждая не возвращённая книга является нравственным преступлением против предков. Посетителям Румянцевки он казался то ли сумасшедшим подвижником, то ли невероятным святым. Спал на голом сундуке, питался чаем с черствым хлебом и никогда не носил зимой пальто, демонстрируя полную победу духа над плотью. В эти годы он становится магнитом для богоискателей: по некоторым свидетельствам, Достоевский осенью 1877 года мог знакомиться с идеями «общего дела» через общих знакомых, а Владимир Соловьёв публично признавал масштаб его мысли и даже в одном из писем называл его «дорогим учителем», вкладывая в это духовное, а не формально-академическое значение.

Последние годы и смерть (1898–1903)

Уйдя в отставку, последние годы жизни он провёл в крайней нужде, однако от предложений помощи гордо отказывался, переезжая из угла в угол. Переписка его не прерывалась, но сил на активные споры становилось всё меньше. Умер философ в декабре 1903 года в Мариинской больнице для бедных от воспаления лёгких, и даже перед лицом смерти он отказывался от приёма лекарств, видя в болезни следствие общего небратского состояния мира. Провожали его студенты и профессора, осознававшие, что уходит фигура, масштаб которой Россия ещё даже не начала осознавать.

Наследие

При жизни он практически не печатался, принципиально отвергая идею авторского права как узаконенного воровства и полагая, что знание не может быть чьей-то собственностью, а посему после его смерти осталась лишь гора карандашных набросков и разрозненных статей, которые ученики и последователи — в первую очередь Кожевников и Петерсон — собрали в несколько выпусков, публиковавшихся в разные годы и впоследствии объединённых под общим заглавием «Философия общего дела». Центральной и совершенно шокирующей для современников идеей, которая, словно гвоздь, пронизывает всё это недописанное учение, стала необходимость воскрешения умерших предков средствами науки, чтобы, реализовав буквально, а не метафорически, догмат о воскресении, вернуть сыновний долг всем поколениям. Он выдвинул грандиозный проект «регуляции природы», где, управляя космическими силами и победив смерть, человечество должно превратиться из капризных потребителей в разумных водителей слепой стихии, а само несовершенство морали объяснялось им исключительно через факт вытеснения детьми собственных родителей из жизни. Несмотря на то что академическая философия долгое время сторонилась этой фигуры, считая её гениальным чудаком без системного образования, влияние Фёдорова на русский космизм оказалось колоссальным, ибо без его супраморализма трудно представить и Циолковского с его жаждой заселения космоса, и творческие искания Платонова, выросшего на идее борьбы с прахом. Его тексты, нарочито тяжеловесные, написанные ворчливым пророческим тоном, взрывают саму матрицу гуманитарного мышления, стирая границу между технологической утопией и литургией, и сегодня, в эпоху стремительного развития биотехнологий, этот тихий библиотекарь вдруг оказывается нашим острым и буквальным собеседником.