Ныряльщик: Страницы из жизни Немилова

Ныряльщик96До жути простая — никакая — интонация, только дыха-ние, как после бега, да голос прибавил, чтоб расслышали. «Он меня убил», — снова без негодования и горечи, без сожаления иль ярости, бесстрастно, словно «кушать подано», но притом как будто видит незримого вестника. И тут же, не давая себе сознать, что случилось — что всё уже случилось, — бормо-чет суетящимся за кадром с помощью: «Сейчас-сейчас, я сам... Сам добегу!». А камера силится сменить ракурс.«Ай, всё». — Слово уже сказалось, неотменимое слово, и свершилось бесповоротное дело, но все еще тщится задержать и продлить привычное, здешнее: «Я сам, я сам, не надо...».Что же может человек сам? Неужто и до последнего мига, и в самый последний озарение не озарит и не дано дочувство-вать и осмыслить? Но какие вокруг рваные, оглушенные, себя не слышащие неотмирные голоса!Камера, прежде чем упасть, ведет холодным объективом: скелеты зданий, стволы деревьев рвутся кверху; самым кра-ем заглатывает вольного неба и, уже на боку, траурной рамкой вековечит прощальный взгляд: обломки кирпичей и паучные сколки железобетона странным образом зацепились по отве-су земли, и горизонтально воткнутая былинка качается перед объективом и глазами.Оскорбительно необъяснимо просто! Где та грандиозная стена, воображенное нами величественное средостение? Глу-хой щелчок срезал былинку. (А камера, глумясь, продолжает свою электронную жизнь.) Что-то до онемения, до затора мыс-ли было столь невероятным в этих кадрах, что Немилов сте-регся подтолкнуть ее насильно, ибо чувствовал: здесь прейде-на некая зловещая граница. Он не помогал пониманию, пока не настигло само, поразив очевидным: человек заснял на пленку собственное убийство. Что после этого пальба, резня, разливы крови по экранам всех телепрограмм. Репортаж мертвеца стал последней точкой в том, что можно сказать о смерти извне, ибо пришел изнутри нее. Никогда прежде не возможное и не мыс-лимое зримо предъявлено миллионам, и засвидетельствовано противоестественное — никак н...